... BAT BLOG :: /b/books/russel/Звездный_страж_(авторский_сборник).fb2
Звездный страж (Авторский сборник)

Annotation

   Поклонники классической научной фантастики!
   Кто из вас не знает имени Эрика Фрэнка Рассела?
   И правда — трудно, наверное, найти в нашей стране любителя научной фантастики, не знакомого с именем человека, на книгах которого выросли ВСЕ МЫ — поколение за поколением. Автора рассказов «Мы с моей тенью» и «Небо, небо», «Пробный камень» и «Мыслитель» — и множества других произведений, буквально знакомивших нас всех с «золотым веком» англоязычной фантастики? Автора тонкого, мудрого и откровенно, весело ироничного? Перед вами — Эрик Фрэнк Рассел в лучшей, блестящей своей форме.
   Не пропустите!


ЭРИК ФРЭНК РАССЕЛ «ЗВЕЗДНЫЙ СТРАЖ»

Предисловие
«МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В БОЛЬШОМ КОСМОСЕ»

   Английский писатель-фантаст Эрик Фрэнк Рассел, как и его творчество, кажется, прямо-таки состоят из парадоксов. Родившись и значительную часть своей жизни проведя в Британии (он умер в 1978 году в возрасте семидесяти трех лет), большинством любителей фантастики Рассел всегда воспринимался как американский автор. Даже на русский язык в 1960-х годах он начал переводиться как один из «типичных представителей гуманистического направления в американской фантастике».
   Впрочем, ничего удивительного здесь нет: англичанин по происхождению, мировоззрению и складу характера, Эрик Фрэнк Рассел был одним из создателей (наряду с Артуром Кларком) современной британской научной фантастики — но при этом наибольшую известность приобрел именно в США, где печатался наиболее часто и регулярно. Даже публиковавшиеся в Англии книги Рассела, как правило, почти без задержки переиздавались в США — честь, которой кроме него удостаивался разве что сам Кларк.
   Впрочем, и в ранней биографии этих двух авторов можно найти немало общего. Оба они еще в 1930-х годах увлеклись фантастикой, были активистами зарождавшегося тогда британского фэн-дома, а также состояли членами созданного в 1933 году «Британского межпланетного общества» (в 1946 году Кларк стал его председателем). Оба стали литераторами достаточно поздно, хотя Рассел — он был старше Кларка на двенадцать лет — начал писать фантастику еще до Второй мировой войны. Его первый рассказ «Сага о Пеликане Уэсте» («The Saga of Pelican West») был напечатан в 1937 году в американском журнале «Эстаундинг Сайнс Фикшн», причем тридцатидвухлетний Рассел стал первым британским автором, опубликованным в этом журнале. А вскоре после этого события редактором журнала стал легендарный Джон Кэмпбелл, благодаря которому «Эстаундинг» превратился в культовое издание, сыгравшее ключевую роль в формировании лица американской фантастики сороковых-шестидесятых годов.
   В оставшиеся до войны два года Рассел активно сотрудничал в тогдашней британской фэн-прессе, представленной единственным массовым научно-фантастическим журналом (по американской классификации — «пульп-мэгэзин»), редактором которого был Т. Стенхоуп Спригг. Следующим периодическим изданием, участие в котором принял Рассел, стал любительский журнал («семипрозин») с безыскусным названием «Журнал Научной фантастики» («The Magazine of Science Fiction»), издававшийся Уолтером Джиллингом в 1946–1947 годах. Кстати, именно в этом журнале были опубликованы первые рассказы Артура Кларка, писавшего в то время под различными псевдонимами. Сам Рассел поначалу тоже часто пользовался псевдонимами — из них наиболее известны Вебстер Грэйг (Webster Craig) и Дункан X. Монро (Duncan Н. Munro).
   И Рассела, и Кларка в то время увлекала идея о «наставничестве» над человечеством мудрых и высокоразвитых цивилизаций, незримо подготавливающих обитателей Земли к переходу на более высокий духовный и культурный уровень. В 1950 год одновременно вышло два рассказа, изображавших инопланетных наставников человечества — «Дорогой Дьявол» («Dear Devil») Рассела и «Ангел-хранитель» («Guardian Angel») Артура Кларка. Три года спустя последний был переиздан в переработанном виде под заглавием «Конец Детства». Однако вскоре после этого пути двух авторов разошлись — Кларк увлекся исследованием ближайших и наиболее реалистических перспектив развития земной цивилизации и технологии, Рассел же с самого начала был не слишком уверен, что «космические наставники» обязательно должны быть дружественными по отношению к человеку.
   Дело в том, что еще до своего увлечения фантастикой Эрик Фрэнк Рассел являлся горячим приверженцем идей американского писателя и журналиста Чарльза Форта (1874–1932). За три десятка лет работы на основе обширного газетного материала Форт собрал огромное количество необъяснимых историй о паранормальных явлениях, систематизировал их и опубликовал в нескольких сборниках — в том числе «Книге Проклятых» («The Book of the Damned», 1919), «Новые Земли» («New Lands», 1923), «Ло!» («Lo!», 1931), «Дикие таланты» («Wild Talents», 1932). Чарльз Форт буквально фонтанировал идеями и гипотезами, каждая из которых смотрелась безумнее другой: он писал о полой Земле, о живущих среди нас пришельцах с Марса, о разумных животных, об экстрасенсах, о метеорологических и биологических феноменах. Главный вывод Форта сводился к тому, что в жизнь землян постоянно вмешиваются представители других цивилизаций — причем вмешательство это продиктовано отнюдь не благими намерениями. Большинство критиков и ученых считали работы Форта антинаучными, их автора неоднократно обвиняли в использовании недостоверной информации и прямой подтасовке фактов. Действительно, объем собранной Фортом информации был воистину огромен, и отсеять правду от вымысла или просто газетных «уток» в нем уже не представлялось возможным. «Чтение книг Форта подобно поеданию блюда, приготовленного из сомнительных продуктов: вкус неплох, но мысль об источнике этой пищи способна испортить весь аппетит», — высказывался один из современников.
   Тем не менее сам Форт искренне верил в то, что писал, и эта чрезвычайно эмоциональная вера не могла не заразить его читателей и почитателей. Одним из таких поклонников оказался и Эрик Фрэнк Рассел, считавший Форта «единственным настоящим гением научной фантастики». До конца жизни он оставался активистом основанного в 1931 году «Фортианского общества» и собирал информацию о различных загадочных происшествиях, необъяснимых с точки зрения науки и обыденной логики. В 1957 году Рассел даже издал собственный сборник эссе, продолжающий книги Форта, — он так и назывался «Великие мировые тайны» («Great World Mysteries»).[1] Стоит заметить, что идеи Форта оказали довольно значительное воздействие на американскую фантастику тридцатых-пятидесятых годов XX века — их влияние испытывал Джон Кэмпбелл и Альфред Элтон Ван-Вогт, оно заметно в ранних вещах Хайнлайна. Уже в 1970 году известный американский фантаст Деймон Найт выпустил биографическую работу, названную «Чарльз Форт, пророк необъясненного». Да что там фантасты — в «Фортианском обществе» состояло много известных и уважаемых людей, в том числе и знаменитый американский писатель Теодор Драйзер. В конце 1960-х годов Эрих фон Дэникен использовал многие «наработки» фортианцев для создания своего знаменитого документального фильма «Воспоминания о будущем». В советской фантастике фортианская линия отчетливо прослеживалась в произведениях Александра Казанцева (например, его роман «Фаэты» прямо перекликается с фильмом Дэникена).
   Высказанная Фортом гипотеза о том, что у рода человеческого могут быть свои хозяева-паразиты, тщательно скрывающиеся от людских глаз, легла в основу первого романа Рассела «Зловещий барьер» («Sinister Barrier»), опубликованного в 1939 году в первом номере американского журнала «Анкноун» («Unknown»). Кстати, основной тематикой журнала были паранормальные явления, и в целом он чурался классической научной фантастики. В 1943 году роман Рассела был переиздан, а в 1948 году появилась более развернутая версия этой книги. Таким образом, к автору пришла известность — причем в первую очередь не на родине, а в Соединенных Штатах Америки. Стоит напомнить, что знаменитый роман Роберта Хайнлайна «Кукловоды», основанный на той же самой идее об управляющих людьми незримых «кукловодах», впервые был опубликован только в 1951 году.
   Следующий роман Рассела, «Ужасное святилище» («Dread, ful Sanctuary»), впервые опубликованный в кэмпбелловском «Эстаундинге» в 1948 году и впоследствии неоднократно переиздававшийся как в Англии, так и в США, тоже был навеян фортианскими идеями. Здесь автор, не мудрствуя лукаво, предположил, что Земля издавна является то ли убежищем, то ли местом ссылки для сумасшедших инопланетян из других миров. Впрочем, в предлагаемом вашему вниманию романе «Часовые Космоса» С «Sentinels from Space», 1951)[2] схема «Зловещего Барьера» вывернута наизнанку — сверхразум не паразитирует на человечестве, а лишь внимательно следит за ним, давая возможность куколкам пройти весь цикл метаморфоза и превратиться в прекрасных бабочек… А в романе «Трое для победы» («Three to Conquer», 1956, США) вторжение на землю очередных разумных инопланетных паразитов достаточно быстро и без особых трудностей обнаруживается и пресекается благодаря телепатическим способностям главного героя.
   Тем не менее уже с середины 1940-х годов стало ясно, что лучше всего Расселу удаются рассказы и небольшие повести. Собственно, в советское время у нас он был известен именно как автор короткой фантастической прозы, а после выхода в 1973 году сборника «Ниточка к сердцу» слава Рассела как рассказчика в среде отечественных любителей фантастики приблизилась к безумной популярности Шекли. Удивительно, но рассказы Рассела сразу же составили разительный контраст его мрачноватым (и, чего греха таить, зачастую чересчур затянутым) романам — они были емкими, динамичными и, как правило, необычайно светлыми. С изрядным скепсисом относившийся к цивилизации в целом, Рассел проявил удивительный оптимизм при описании отдельных, ничем не выдающихся ее представителей, демонстрируя неизменное чувство юмора, веру в разум, здравый смысл, доброту и обыкновенное везение маленького человека — классического персонажа так называемой Большой литературы. Таков, к примеру, рассказ «Эл Стор» («Jay Score», 1941), героем которого является робот-андроид, наделенный человеческими эмоциями. Новелла «Метаморфозиты» («Metamorphosite», 1946) посвящена идее, ранее многократно тиражированной Э. Э. «Док» Смитом и нашедшей наиболее яркое воплощение в романе Хайнлайна «Дети Мафусаила» — освободившись от оков плоти, наши потомки не только обретут бессмертие, но и станут подобны богам. В рассказе «Хоббиист» («Hobbyist», 1947) Господь Бог создает Галактику просто ради эстетического развлечения. Короткий рассказ «Персона нон грата» заставляет вспомнить кое-какие творения отечественной фантастики последнего времени — только вот мысль, для изложения которой авторам пресловутой «Черной книги Арды» потребовалось два пухлых тома, за полвека до этого Рассел сумел уложить буквально в пару страниц изысканного текста. А ставшая классической новелла «Немного смазки» (1952, рус. перевод 1973) исследует проблемы психологической совместимости в замкнутом коллективе — предлагая для них весьма нестандартное, но эффективное решение.
   Обращение к «микромоделям» социума выявило и новые увлечения Рассела. Одним из них стала психология — точнее, то ее направление, которое называется бихевиоризмом. Основой человеческой активности бихевиоризм считает не рефлексию (то есть размышление и анализ), а действие, вызванное теми или иными внешними причинами. У нас в стране он долгое время провозглашался очередной буржуазной лженаукой, однако при этом широкую публику не стремились информировать о том, что на Западе одним из главных его столпов является широко почитаемый у нас зоолог и писатель Джеральд Даррелл.
   Впрочем, от столь глубоких материй Рассел был предельно далек. Сам он воспринимал теорию бихевиоризма как воплощение формальной логики, того самого знаменитого принципа «Бритвы Оккама», которому должна всецело подчиняться человеческая психология. Разум человека велик, но бездна подсознания способна поглотить и его. Поэтому для того, чтобы разрешить как психологические, так и социальные проблемы, не стоит заниматься самокопанием или строить заумные философские концепции — достаточно лишь опираться на здравый смысл и твердую логику. В этом ключе выдержан роман Рассела «Ближайший родственник», где офицер земной разведки ловко пудрит мозги целой инопланетной цивилизации, а также представленная в данном сборнике повесть «Похитители разума» («With a Strange Device», 1964).[3]
   При этом нельзя сказать, чтобы сам Рассел не занимался строительством психологических или социальных концепций. Да и кто из американских писателей в те годы не занимался этим? Впрочем, Рассел все-таки оставался англичанином, и его модели оказывались весьма не похожими на построения, создаваемые большинством его коллег по писательскому цеху из журнала «Эстаундинг».
   Во-первых, он увлекся антивоенной фантастикой — что для чрезвычайно милитаризованных Соединенных Штатов послевоенных лет было явлением весьма нетипичным. Во-вторых, он начал конструировать социальные системы, не соответствующие принципам американской демократии, что по меркам маккартистских времен выглядело откровенной ересью, чреватой подозрением в тайном сочувствии коммунистам. Напомним, что вплоть до середины шестидесятых годов, то есть до появления «Новой волны», в американской фантастике царили три непреложных табу: на секс, на подрыв устоев христианской религии и на изображение в положительном ключе любых социальных систем, похожих на социализм или коммунизм. Безусловно, даже в США никакого юридического оформления этих запретов существовать не могло, но редакторы журналов научной фантастики и занимающиеся ей крупные издательства старались всемерно блюсти «идеологическую чистоту жанра» — а Филип Жозе Фармер вынужден был публиковать свою эротическую фантастику в порнографическом издательстве «Шаста-Пресс».
   На этом фоне Рассел по американским меркам выглядел едва ли не диссидентом. Опубликованный в 1948 году рассказ «Все кончилось глубокой ночью» («Late Night Final», рус. перевод — «Ночной мятеж», 1964) повествует о дезертирстве команды земного корабля, отказавшейся подчиняться военной дисциплине. Эта же пацифистская идея была развита в рассказе «Я — Ничто» («I am Nothing», 1952) и блестящей сатирической повести «И не осталось никого» («..And Then There Were None», 1951, рус. перевод 1973), впоследствии ставшей частью романа «Большой Взрыв» («The Great Explosion», 1962). Интересно, что обитатели планеты, на которой решили остаться «выбравшие свободу» земляне, именуют себя «гандами» — по имени Махатмы Ганди, отца идеи всеобщего ненасильственного сопротивления. Столкнувшись с таким сопротивлением, земная военно-бюрократическая машина дает сбой, не в силах противопоставить ему что-либо конструктивное.
   Конечно, существовали у Рассела произведения и совсем другого плана. Его романы «Космическое сумасшествие» («The Space Willies», 1956, в рус. переводе — «Ближайший родственник») и «Оса» («Wasp», 1967 — США и 1958 — Великобритания) вполне можно обозвать милитаристскими — или же превознести как антитоталитарные. Ведь их герои являются солдатами «невидимого фронта» в галактической войне, ведущейся Землей против бесчисленных сил слаборазвитых, но чрезвычайно многочисленных и агрессивных врагов, не ведающих великих принципов Свободы и Демократии. Словом, вполне в духе хайнлайновской «Звездной пехоты» — тем более что короткое название первого романа можно прочесть и как чрезвычайно распространенную аббревиатуру WASP (White Anglo-Saxon Protestant) — белый протестант-англосакс, то есть стопроцентный янки. К этому ряду можно добавить и рассказ «Дьявологика» («Diabologic», 1955), в котором, по мнению энциклопедии Клюта и Николсона, явственно прослеживаются идущие еще от Кэмпбелла черты земного шовинизма — изобретательные земляне противостоят лишенным воображения инопланетянам.
   Но в то же самое время Эрик Фрэнк Рассел пишет рассказ «Пробный камень» (1954, рус. перевод — 1966), в котором отношение землян к чернокожим служит мерилом отношения к ним самим. Год спустя появляется знаменитая «Абракадабра» («Allamagoosa», 1955) — блестящая антибюрократическая и антивоенная сатира, за которую автор получил свою единственную литературную премию, «Хьюго-56».
   Еще в 1954 году в США вышел его сборник «Глубокий космос» («Deep Space»), год спустя появляется еще один сборник — «Люди, марсиане и машины» («Men, Martians and Machines»), собравший в себя значительную часть ранних рассказов автора, опубликованных в 1943–1943 годах. Таким образом, Рассел постепенно переключается с романов на менее объемистую прозу. Одновременно он принимает участие в создании сценария для грандиозного «межавторского» киносериала «Звездный Путь» («Star Track»). Его повести и рассказы многократно публиковались отдельными сборниками: «Вот эти шесть миров» («Six Worlds Yonder», 1958), «Далекие звезды» («Far Stars», 1961), «Темные потоки» («Dark Tides», 1962), «И послышался голос» («Somewhere a Voice», 1965), «Непохожий ни на что земное» («Like Nothing on Earth», 1975) и «Лучшее Эрика Фрэнка Рассела» («The Best of Eric Frank Russell», 1978) — последний сборник вышел под редакцией Алана Дина Фостера, знаменуя тем самым преемственность литературных поколений.
Владислав Гончаров

Роман
«ПОХИТИТЕЛИ РАЗУМА»


1

   Государственный научно-исследовательский центр, самое средоточие интеллектуальных усилий страны, размещался в огромном угрюмом здании, мрачноватом даже по стандартам двадцатого столетия. В сравнении с ним Форт-Нокс и Алькатраз, Бастилия и Кремль должны были смотреться бревенчатыми фортами времен покорения Дикого Запада. Но все же и это грандиозное сооружение не было неприступным. Враждебные глаза неусыпно наблюдали за ним, подмечая самые мелкие детали, враждебные умы тщательно анализировали все огрызки информации. И в итоге даже столь закрытое и засекреченное учреждение могло оказаться менее безопасным, чем изъеденная молью палатка пионера-первопроходца.
   Фасад здания возвышался на сорок футов над землей и еще на тридцать футов уходил под землю. Его толщина составляла восемь футов, а сложен он был из гранитных блоков, покрытых снаружи гладким как шелк полированным алюминием. На этой глади не нашлось бы и выбоинки, за которую могла зацепиться нога паука. Под основанием стены, на глубине тридцати шести футов, располагалась многократно дублированная сенсорная система, рассчитанная на обнаружение и пресечение любых попыток подкопа, кто бы их ни производил — человек или крот. Те, кто проектировал и строил эту стену, были твердо уверены, что фанатики способны на все и что ни одна из принятых мер предосторожности не окажется излишней перестраховкой.
   По всему периметру здания имелось лишь два прохода, нарушавших монолитность его стен, — маленькая узкая дверь на фасадной части, служившая для входа и выхода персонала, и большие ворота с задней стороны, через которые на грузовиках доставлялось все необходимое для работы, а также вывозилась готовая продукция и отходы. Обе бреши прикрывались тройными стальными дверьми, массивными, как ворота судоремонтного дока. Все двери открывались и закрывались автоматически, причем по очереди, и ни в коем случае не могли быть открыты одновременно. Каждая дверь охранялась своим взводом охраны. Охрана состояла из здоровенных мордоворотов — при одном взгляде на их физиономии становилось ясно, что с этими должностными лицами лучше не ссориться.
   Впрочем, выйти из здания было несколько проще, чем в него войти. Для этого требовалось только иметь пропуск на выход, а единственной трудностью была длительная задержка в тамбуре перед каждой дверью, которая могла быть открыта только после того, как закроется предыдущая. Но движение в обратном направлении, то есть внутрь, представляло собой нечто невообразимое. Если сотрудник был хорошо известен охранникам, то его при входе ожидала только задержка на открытие дверей и не слишком длительные проверки пропуска, который периодически менялся. Это было обычной процедурой, но для незнакомца проверка оказывалась куда более серьезной. Какой бы важной птицей этот человек ни являлся и сколь бы авторитетные документы он ни предъявил, ему приходилось выдержать продолжительное и дотошное собеседование с первой группой охраны.
   Если в ответах посетителя охранникам что-то не нравилось или они просто были не в настроении, посетитель подвергался обыску, которой в числе прочего включал в себя изучение всех естественных отверстий входящего. Любой найденный предмет, который охрана рассматривала как подозрительный, необъяснимый или просто не относящимся к теме визита, несмотря ни на какие протесты, безжалостно конфисковывался и возвращался владельцу только при выходе.
   Но это был только первый этап. Второй эшелон охраны должен был обнаружить то, что не сумел найти первый. Повторный обыск мог включать в себя даже снятие зубопротезных мостов и внимательное изучение полости рта — эта тактика была введена после изобретения передающей телекамеры величиной в половину сигареты.
   Третий эшелон охраны состоял из хронических скептиков. Эти охранники имели право задержать любого незнакомца и устроить ему повторную проверку по всем пунктам, относящимся к ведению первых двух постов — тем самым бросая тень на добросовестность своих коллег. К моменту появления проверяемого лица сюда уже должен был поступить полный отчет о двух произведенных обысках, и любой промах в технике проверки подвергался немедленному исправлению — даже если для этого посетителя приходилось снова полностью раздеть. Охранники третьего эшелона имели в своем распоряжении такие серьезные приборы, как рентгеновские установки, детектор лжи, ультразвуковые камеры и устройство для проверки отпечатков пальцев, — правда, целиком весь этот набор использовался довольно редко.

   За неприступной сверкающей стеной скрывалась «начинка» научно-исследовательского центра. Подразделения, цеха и лаборатории были отделены друг от друга стальными дверями и суровыми охранниками, так что проход из одной части комплекса в другую был крайне затруднителен. Каждый такой отсек был обозначен своим цветом, которым были выкрашены все стены и двери. Чем дальше в спектре располагался цвет, тем выше была секретность данного подразделения и тем больший приоритет давался этому отделу. Работники подразделения с желтым цветом не могли пройти в отсек с голубым цветом. Работники «голубого» отсека могли пойти «полировать пол» (как они это называли) к своим «желтым» или «красным» коллегам, но им было строжайше запрещено совать нос за фиолетовые двери.
   Но даже охранники не могли пройти через черные двери без формального приглашения с той стороны. И лишь люди «черного» сектора, президент да сам Господь Бог могли свободно ходить по всей территории Центра.
   И весь этот лабиринт был покрыт густой сетью проводов, укрытых в стенах, дверях и потолках. Провода были соединены с устройствами блокировки дверей, микрофонами, телекамерами и сигнализацией тревоги. Подглядывание и подслушивание за происходящим на территории Центра находилось в ведении специалистов «черной» секции. Вновь прибывшим приходилось долго привыкать к мысли о том, что здесь нет закрытых мест и что любой работник или гость Центра постоянно находится на виду и на слуху у охраны. От ее недреманного ока и уха нельзя было укрыться даже в туалете, ибо именно это тихое место всегда являлось излюбленным убежищем шпионов всех сортов и званий.
   Но в сущности все людские и финансовые ресурсы, затраченные на обеспечение наивысшей степени безопасности исследовательского комплекса, были выброшены на ветер. Во-первых, теоретически существовала масса возможностей атаковать Центр с неожиданной стороны, используя неизвестные науке методики. Все прекрасно понимали, что предусмотреть подобный вариант было в принципе невозможно из-за ограниченности научного знания. Но, к сожалению, создатели Центра упустили и более очевидные возможности…
   Люди, стоящие на высших ступенях научной иерархии Центра, были блестящими специалистами — но каждый лишь в своей области. В чужих же областях они являлись полными невеждами и профанами. Главный бактериолог был в состоянии часами рассказывать о новом вирусе, но мог ответить на вопрос, сколько спутников имеет Сатурн. Главный баллистик мог быстро нарисовать сложнейшую траекторию движения для любого твердого тела, но вы вряд ли смогли бы добиться от него ответа на простейший вопрос, к какому биологическому классу относится окапи — к лошадям, оленям или жирафам? Все учреждение было битком набито специалистами самого высокого класса, но в нем не оказалось ни одного человека, способного понять и сопоставить друг с другом знаки и симптомы, которые становились все заметнее.
   К примеру, никто не придавал значения тому факту, что среди сотрудников Центра цвет стал символом престижа. Да, ученые, техники и лаборанты, давно смирившиеся с постоянным подслушиванием, подсматриванием и периодическими обысками, продолжали ненавидеть цветовую систему. Но работники «желтого» отдела рассматривали себя обделенными по сравнению со служащими «голубого» отдела — хотя и те, и другие получали совершенно одинаковое жалованье. Человек, работающий за красными дверями, считал себя на голову выше, чем человек, работающий за белыми.
   Женщины, которые в социологическом плане всегда были наиболее чувствительным элементом общества, раздули это еще сильнее. Женщины-служащие, как и жены сотрудников, в своих связях твердо придерживались цветового принципа. Жены работников «черного» отдела считали себя выше остальных и гордились этим, а жены работников белого отдела считали себя самым «дном» общества и были немало этим огорчены. Их нормой приветствия стали сладкая улыбка и воркующий голос, за которыми чувствовались по-кошачьи показанные когти.
   Такое положение дел давно было принято всеми в качестве нормы и рассматривалось просто как заведенный порядок. Но это был далеко не просто порядок. В Центре работали не стальные роботы, а обычные человеческие существа, подверженные человеческим недостаткам и человеческим комплексам. Грамотный специалист-психолог увидел бы эти комплексы с первого взгляда, даже если бы он и не мог отличить систему навигации ракеты от системы наведения артиллерийского орудия. Именно он бы мог понять, где лежит главная слабость. Не в бетоне, граните или стали, не в механизмах или электронных устройствах, не в порядке ведения документации и не в бдительности охраны, а в неотъемлемых свойствах человеческого существа.
   К сожалению, психологи в штат Центра не входили.

   Отставка Хаперни вызвала больше раздражения, чем тревоги. Этот сорокадвухлетний темноволосый и склонный к полноте мужчина был специалистом по глубокому вакууму. Все, кто его знал, считали его умным, трудолюбивым и спокойным, как гипсовая статуя. Насколько было известно, Хаперни не интересовался ничем, кроме своей работы. Он был холостяком, и это тоже считалось доказательством отсутствия у него каких-либо посторонних интересов. И вот этот человек внезапно подал прошение об увольнении.
   Байте, начальник отдела, и Лейдлер, начальник охраны, вызвали его для собеседования. Они сидели рядом за большим письменным столом, когда Хаперни, шаркая ногами, вошел в кабинет и, подслеповато мигая, уставился на начальство сквозь толстые стекла очков. Байте взял из стопки лист бумаги и положил его перед собой.
   — Мистер Хаперни, я только что получил вот это. Ваше заявление об отставке. В чем дело?
   — Я хочу уйти, — ответил Хаперни, теребя руками ремень брюк.
   — Почему? Вы нашли себе лучшее место где-нибудь еще? Мы должны это знать.
   Хаперни начал шаркать ногами. Вид у него был довольно несчастный.
   — Нет, я не нашел еще другой работы. Да я и не искал… Пока что нет, может быть, потом…
   — Тогда почему вы решили уйти? — спросил Байте.
   — С меня довольно! — выпалил Хаперни, смущенно покраснев.
   — Довольно? — скептически переспросил Байте. — Довольно чего?
   — Этой работы.
   — Давайте говорить прямо, — вздохнул Байте. — Мы вас ценим. Вы работаете здесь уже четырнадцать лет и до сих пор казались вполне довольны службой. Ваша работа расценивается как первоклассная, и никто никогда даже не пытался критиковать ее или вас лично. Если вы будете продолжать трудиться в том же духе, то сможете обеспечить себя до конца своих дней. Неужели вы действительно хотите отказаться от интересной и хорошо оплачиваемой работы?
   — Да, — подтвердил Хаперни.
   — И при этом не имея ничего лучшего в перспективе?
   — Именно так.
   Откинувшись на спинку стула, Байте уставился на ученого и задумался.
   — Знаете что, — произнес он наконец. — Наверное, вам стоит показаться врачу.
   — Я не хочу этого, — ответил Хаперни. — Мне это не надо, и я не буду этого делать.
   — Я думаю, что врач найдет у вас истощение нервной системы в результате долгой и напряженной работы. Скорее всего, он просто порекомендует вам серьезный отдых, — настаивал Байте. — В этом случае мы предоставим вам продолжительный оплачиваемый отпуск. Отправляйтесь куда-нибудь в спокойное местечко порыбачить…
   — Я не интересуюсь рыбалкой.
   — Так что же вас тогда интересует? Что вы, черт возьми, собираетесь делать после того, как уйдете отсюда?
   — Отправлюсь куда глаза глядят, попутешествую немного. Я хочу быть свободным и ехать, куда захочу.
   На этом месте в разговор вступил нахмурившийся Лейдлер:
   — Вы что, хотите выехать из страны?
   — Не сразу, — ответил Хаперни.
   — Их вашего персонального дела следует, что вы еще ни разу не запросили заграничного паспорта, — продолжал Лейдлер. — Я должен сразу предупредить, что вам придется ответить на много нескромных вопросов, если вы вдруг вздумаете это сделать. Вы были допущены к информации, которая может быть полезна нашему врагу, и правительство не может игнорировать данный факт.
   — Вы хотите сказать, что я намереваюсь продать эту информацию! — спросил Хаперни, слегка покраснев.
   — Нет, вовсе нет. По крайней мере, не при текущих обстоятельствах, — горячо заверил его Лейдлер. — На данный момент ваша репутация безупречна и никто не сомневается в вашей лояльности. Но…
   — Что значит «но»?
   — Любые обстоятельства могут измениться. Человек, катающийся по стране без работы и каких-либо других источников дохода, в конце концов встанет перед финансовой проблемой. После первого испытания бедностью его представления о некоторых вещах могут серьезно измениться. Вы понимаете, что я хочу этим сказать?
   — Я найду какое-нибудь место, когда буду чувствовать себя в состоянии вновь заняться работой.
   — Ах, так? — опять вступил в разговор Байте, ехидно подняв брови. — Интересно, кому может понадобиться специалист по глубокому вакууму?
   — С моей квалификацией я могу и мыть посуду, — возразил Хаперни. — Если вы не возражаете, я предпочел бы решать свои проблемы сам, так как я этого хочу. Мы ведь живем в свободной стране, не так ли?
   — Нам просто хотелось бы внести ясность в некоторые вопросы, — с угрозой в голосе произнес Лейдлер.
   Байте глубоко вздохнул и возразил:
   — Если парень настаивает на том, чтобы стать сумасшедшим, то нам его не остановить. Так что я принимаю его отставку и передаю его дело в штаб-квартиру. Если там решат, что вас, Хаперни, надо пристрелить еще до рассвета, то это будет уже на их совести…
   Он сделал неопределенный жест рукой:
   — Можете идти. Я постараюсь выполнить вашу просьбу.
   Когда Хаперни вышел, Лейдлер хмыкнул:
   — Ты обратил внимание, как изменилось его лицо после слов о том, что его могут пристрелить еще до рассвета? По-моему, оно было чересчур напряжено. Может быть, он действительно чего-то боится?
   — Ерунда, — возразил Байте. — Я не заметил в его эмоциях ничего необычного. По-моему, он просто нервничает от неопределенности. Судя по всему, он просто поддался естественному зову природы.
   — Что ты имеешь в виду?
   — У меня создалось впечатление, что наш друг просто подзадержался в своем сексуальном развитии и окончательно созрел только сейчас. Но даже в сорок два года не поздно заняться тем, чем обычно люди занимаются в юности. Бьюсь об заклад, что, как только мы выпустим его отсюда, он пустится во весь галоп, как разгоряченный бык. И будет скакать так, пока не наткнется на подходящую самку. А воспользовавшись ею по прямому назначению, остынет и захочет обратно на свою работу.
   — Возможно, ты и прав, — согласился Лейдлер. — Но я бы на это свои деньги не ставил. Я нутром чую, что его что-то беспокоит. Хорошо бы узнать, что именно…
   — Не тот типаж, чтобы сильно волноваться из-за его переживаний, — пожал плечами Байте. — Такие люди, как правило, не приносят окружающим серьезных неприятностей. Все, что он хочет, — это поваляться с кем-нибудь на сене. А против этого у нас нет закона, не так ли?
   — Иногда я думаю, что такой закон не мешало бы создать, — хмуро возразил Лейдлер. — Во всяком случае, когда высококвалифицированные специалисты внезапно впадают в лирику, это не выглядит просто началом брачного сезона. Здесь могут быть более глубокие и опасные причины. И хорошо бы нам знать о них во всех подробностях.
   — И что ты предлагаешь нам делать дальше?
   — За Хаперни надо установить постоянное наблюдение и продолжать его до тех пор, пока мы не убедимся, что он не принес никакого вреда и не намерен делать в будущем. Придется паре агентов из контрразведки потаскаться за ним некоторое время. Это, правда, будет стоить денег…
   — Но не из твоего же кармана.
   — И то верно.
   — Так что же нам тогда волноваться? — резонно заметил Байте.

   Новость о грядущей отставке Хаперни быстро распространилась по Центру, но обсуждалась как бы между прочим. Ричард Брансон, металлург из «зеленого» отдела, упомянул об этом своему сослуживцу Арнольду Бергу при встрече в столовой. В дальнейшем этим двум персонажам предстояло стать участниками еще более таинственных событий, но тогда ни один из них об этом еще и не подозревал.
   — Арни, ты слышал, что Хаперни собрался слинять?
   — Да, он сам мне это сказал несколько минут назад.
   — Хм, неужели задержка с результатами по его тематике настолько выбила его из колеи? Или, может быть, ему где-то предложили еще более крупные деньги?
   — Нет, — возразил Берг. — Он сказал мне, что устал от режима и хочет какое-то время пожить свободно. В нем просто проснулся цыган.
   — Странно, — пробормотал Брансон. — Хаперни никогда не казался мне непоседой. Он всегда выглядел медлительным и неповоротливым, как скала.
   — Да, он никогда не производил впечатление бродяги, — согласился Берг. — Но ты же знаешь, недаром говорят: чужая душа — потемки.
   — Может быть, ты и прав. Я и сам иногда устаю от этих порядков — но уж, конечно, не настолько, чтобы бросать хорошую работу.
   — Тебе надо содержать жену и двух наследников, — возразил Берг. — А у Хаперни никого, кроме его самого, нет. Он может делать все, что захочет. Если ему вздумается поменять профессию научного работника на карьеру уборщика мусора, я могу пожелать ему только удачи на новом поприще. Кто-то же должен убирать за нами помои, а не то мы все в них утонем. Ты об этом не думал?
   — Мои мысли заняты более высокими материями, — уклончиво ответил Брансон.
   — Не беспокойся, твои мысли быстро опустятся до низких вещей, если твой задний двор будет тонуть в помоях, — пообещал Берг.
   Проигнорировав последнее замечание, Брансон задумчиво произнес:
   — Хаперни — зануда, но не дурак. Он тугодум, но голова у него варит хорошо. Если уж он решил уйти, то к тому должны иметься очень важные причины. Но опять же, он достаточно умен для того, чтобы их не афишировать.
   — Интересно, какие это причины?
   — Не знаю. Я могу только догадываться. Может быть, он нашел себе работу в какой-то другой государственной конторе, но ему велели держать язык за зубами.
   — Может быть. В этом нестабильном мире возможно все. В один прекрасный день я сам могу уйти отсюда и сделать себе карьеру как танцор стриптиза.
   — С таким-то пузом?
   — А это может добавить интерес публики, — усмехнулся Берг, с любовью похлопывая себе по животу.
   — Пусть будет так. — Брансон немного помолчал, потом задумчиво произнес. — Теперь, когда я думаю об этом случае, наша контора кажется мне все более гнилым местом.
   — Все, что является бременем для налогоплательщиков, должно время от времени получать серьезные толчки, — с умным видом пояснил Берг. — В какой-то момент всегда появится кто-то, кто взвоет о непроизводительных расходах.
   — Я не имею в виду разговоры о новых урезаниях бюджета. Я думаю о Хаперни.
   — Ну, с его уходом работа на остановится, — заверил Берг. — Просто появятся небольшие затруднения. Для того чтобы найти специалиста, надо приложить некоторые усилия и потратить определенное время. Количество высококвалифицированных специалистов не безгранично.
   — Вот-вот. А как раз в последнее время, по моему мнению, неоправданные траты сил и времени происходят все чаще и чаще.
   — С чего ты это взял? — опешил Берг.
   — Я работаю здесь уже восемь лет. За первые шесть лет текучесть кадров находилась во вполне разумных пределах, и ее нетрудно было предсказать. Одни достигали своих шестидесяти пяти лет и уходили на пенсию, другие продолжали работать и через какое-то время умирали или заболевали. Несколько молодых специалистов загнулось от естественных причин, кто-то погиб в результате несчастного случая, некоторое количество сотрудников было переведено в другие подразделения на более неотложные работы. Ну и так далее. Как я уже говорил, все эти процессы шли в рамках нормы и были вполне предсказуемы.
   — Ну и?..
   — А теперь посмотрим на ситуацию, сложившуюся в последние два года. Помимо обычного числа сотрудников, ушедших в отставку, переведенных на другую работу или просто умерших от более-менее естественных причин, появились и такие, которые исчезли по несколько менее обычным причинам. Например, помнишь Маклайна и Симпсона. Они поехали в отпуск на Амазонку и буквально растворились там. Никаких следов этой парочки не найдено до сих пор.
   — Да, это было полтора года тому назад, — согласился Берг. — Бьюсь об заклад, что они давно мертвы. С ними могло произойти все, что угодно, — утонули, были укушены змеями, заболели местной лихорадкой. Или их просто живьем съели дикари.
   — Затем был Жакобер. Он умудрился жениться на состоятельной даме, у которой было поместье где-то в Аргентине. Вот и уехал туда помогать супруге по хозяйству. Замечу — он был способным химиком, но вряд ли мог точно сказать, из какого конца коровы раздается звук мычания.
   — Ну, знать это он был не обязан. Впрочем, из-за любви или денег можно научиться и не такому. Попадись мне шанс, я бы тоже сумел.
   — А Хендерсон, — продолжал перечисление Брансон, не обращая внимания на комментарии Берга. — С ним произошла та же история, что и с Хаперни. Он тоже подал в отставку. Я слышал, что потом его видели где-то на Западном побережье, он заимел там промтоварный магазин.
   — А я слышал, что как только его там обнаружили, он тут же исчез опять, — заметил Берг.
   — Да, ты напомнил мне о слухах. Так вот, был еще один интересный слух — о Мюллере. Его нашли застреленным. Заключение следствия было таково: смерть от несчастного случая. Но люди говорили, что это было самоубийство. А ведь у Мюллера не было абсолютно никаких причин лишать себя жизни. Да и на человека, способного небрежно обращаться с оружием, он тоже не был похож.
   — Ты хочешь оказать, что его убили? — заинтересовался Берг, подняв одну бровь.
   — Я хочу лишь сказать, что его смерть была весьма странной. К этому прибавь случаи с Арваньяном, который произошел пару месяцев назад. Его автомобиль упал в воду с набережной — сразу на глубину в сорок футов. Говорили, что Арваньян находился в обморочном состоянии. Ему было тридцать два года, атлетическое сложение и прекрасное здоровье. Словом, версия об обмороке не кажется мне слишком убедительной.
   — А что, у тебя есть медицинская степень? — поинтересовался Берг.
   — Нет, никакой, — согласился Брансон.
   — Ну, а парень, который выдвинул версию с обмороком, был опытным врачом. Я думаю, он знал, что говорит.
   — А я и не говорю, что он не знал. Я только предположил, что это был не диагноз, а лишь догадка, основанная на предположениях, а не на строгих результатах медицинского исследования. Но догадка есть догадка, вне зависимости от того, кто ее сделал.
   — А у тебя есть лучшее предположение?
   — Да. Если бы Арваньян был любителем заложить за воротник, можно было бы предположить, что он вел машину в пьяном виде. Тогда все сходится. Но, насколько я знаю, он не был любителем выпить. Не был он и диабетиком. — Брансон сделал задумчивую паузу. — Может быть, он просто заснул за рулем?
   — Это вполне возможно, — согласился Берг. — Со мной самим такое однажды произошло. Правда, это случилось много лет назад. И причиной тому была даже не усталость. Меня просто убаюкал шум двигателя, вид безлюдной ночной дороги и монотонное шуршание шин. Помню, я несколько раз зевнул — а затем очнулся на противоположной полосе от фар в лицо. По счастью, водитель встречной машины успел затормозить и отвернуть в сторону. Да, после этого случая я несколько недель ходил, как пришибленный.
   — Арваньян не ехал долгой и утомительной дорогой. Он проехал всего двадцать четыре мили.
   — Ну и что? Это ведь происходило после рабочего дня. Он вполне мог умаяться на работе. Может быть, он не выспался накануне. Ты ведь знаешь, что несколько испорченных ночей могут набить человеку голову ватой настолько, что он будет готов улечься спать где угодно, даже за рулем.
   — Ты прав, Арни. Как отец двоих детей я знаю, что это такое. Недостаток сна вполне может свалить человека с ног. Но это не может не отразиться на его работе, — Брансон постучал по столу, чтобы подчеркнуть свои слова. — А по работе Арваньяна никак не было заметно, что у него серьезный недосып.
   — Но…
   — Более того, он, по всем признакам, ехал домой. Но почему-то не самой прямой дорогой. Набережная находилась в стороне от кратчайшего маршрута, и ему пришлось сделать крюк примерно в три мили. Зачем?
   — Понятия не имею.
   — И я тоже. Извини, но все это слишком смахивает на самоубийство. Вполне возможно, что так оно и было. Ясно одно — никто не знает, что же все-таки произошло. У меня такое чувство, что здесь кроется какая-то тайна, до которой начальство не доперло. Или доперло, ног скрывает ее от нас.
   — Ты чересчур подозрителен, — усмехнулся Берг. — Тебе следовало бы стать частным детективом и открыть сыскное агентство.
   — Слишком беспокойная работа и никаких гарантий на старость, — пожал плечами Брансон и взглянул на часы. — О, нам уже пора идти вкалывать!

   Берг исчез через два месяца. В течение десяти дней, предшествовавших этому событию, он выглядел тихим, задумчивым и молчаливым. Работавший рядом с ним Брансон первые дни относил это на счет плохого настроения. Но постепенно состояние Берга все меньше напоминало плохое настроение и все больше походило на осторожное молчание. В конце концов, Брансон осторожно поинтересовался у товарища:
   — Тебя что-нибудь тревожит?
   — А?
   — Я говорю, тебя что-нибудь тревожит? Ты ходишь, нахохлившись, как большая ворона.
   — Я этого не замечал, — пожал плечами Берг.
   — Но теперь, когда я тебе про это сказал, ты можешь мне ответить, хорошо ли себя чувствуешь?
   — Со мной все в порядке, — возразил Берг. — Не может же человек постоянно трепаться с окружающими и выглядеть веселым.
   — Да, про тебя-то уж такого не окажешь.
   — Ну, вот и нормально. Я говорю, когда мне это хочется, и молчу, когда хочу.
   После этого молчаливость Берга лишь усилилась. В последний день перед исчезновением от него слышали только слова, которые были необходимы по работе. А на следующий день он не появился вовсе. В обеденный перерыв Брансона вызвали в кабинет к Лейдлеру. Хозяин кабинета хмуро приветствовал его и жестом указал на стул.
   — Садитесь. Вы работаете вместе с Бергом, не так ли?
   — Да.
   — У вас с ним дружеские отношения?
   — Достаточно хорошие, но я бы не назвал их дружбой.
   — Поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду? — хмуро поинтересовался Лейдлер.
   — Мы вполне сработались, — ответил Брансон. — Он понимает меня, а я его. Каждый из нас знает, что может положиться на другого. Вот и все.
   — То есть между вами существуют чисто рабочие отношения?
   — Да.
   — А вне работы вы как-либо общаетесь?
   — Нет, вне работы у нас нет ничего общего.
   — Хм… — Лейдлер был сильно разочарован. — Дело в том, что сегодня Берг не появился на работе. И никаких объяснений он не оставил тоже. Вы не знаете, в чем тут дело?
   — Нет. Вчера он ничего мне не говорил. Может быть, он просто заболел?
   — Мы бы тотчас об этом узнали, — возразил Лейдлер. — Но к нам еще не поступило никаких сообщений по медицинской линии.
   — Ну, возможно, для этого прошло еще слишком мало времени. Надо подождать хотя бы до вечера.
   — Если с Бергом что-то случилось, он вполне мог позвонить, — настаивал Лейдлер. — Он уже не маленький и знает, как пользоваться телефоном. Даже если он сейчас прикован к постели, он мог бы попросить кого-нибудь позвонить нам.
   — Может быть, его привезли в больницу в бессознательном состоянии или он просто не мог говорить, — предположил Брансон. — Сами знаете, такое иногда случается. Во всяком случае, телефон работает в оба конца, и если бы вы сами позвонили ему…
   — Гениальнейшая идея! Она делает честь вашему интеллекту! — раздраженно огрызнулся Лейдлер. Мы звонили ему два часа назад, но трубку никто не взял. Тогда мы позвонили соседу. Сосед поднялся на его этаж и несколько минут колотил в дверь. Никакого ответа. В конце концов мы нашли хозяина дома и он открыл дверь запасным ключом. В квартире никого не оказалось. Ничего необычного в ней тоже не обнаружили, все вещи пребывали в полном порядке. Хозяин дома не знает, когда Берг вышел из дому. Более того, ему неизвестно, возвращался ли жилец вечером домой…
   Лейдлер потер подбородок, немного подумал, потом все-таки продолжил:
   — Берг разведен. Вы не знаете, у него есть какая-нибудь знакомая?
   Брансон задумался:
   — Несколько раз он вскользь упоминал о девушке, с которой встречался и которая ему нравилась. Он упоминал о ней четыре или пять раз. Но мне кажется, что все это было не настолько серьезно, простое развлечение. В отношениях с женщинами он напоминал замороженную рыбу. Большинство из них это чувствовали — и платили ему тем же.
   — В таком случае, не похоже, что он провел ночь в каком-нибудь любовном гнездышке и утром просто забыл о работе, — заметил Лейдлер. — Если, конечно, он не восстановил отношения со своей прежней женой.
   — Весьма сомнительно — хмыкнул Брансон.
   — Кстати, Берг не упоминал о ней в последнее время?
   — Нет. Я вообще думаю, что он не вспоминал о ней все последние годы. По его словам, как супружеская пара они были совершенно несовместимы, но выяснили это только после свадьбы. Ей нужна была страсть, а ему — покой. Она называла его интеллектуальным чудовищем и выбросила за борт так быстро, как только смогла. Насколько мне известно, довольно скоро она вышла замуж снова.
   — В личном деле Берга сказано, что у него нет детей и что его ближайшей родственницей является восьмидесятилетняя мать.
   — Может быть, с ней что-то случилось и он помчался туда? — предположил Брансон.
   — В любом случае у него был целый день, чтобы связаться с нами и предупредить о своем отсутствии. А он не позвонил. Более того, с его матерью все в порядке, мы уже проверили это.
   — Ну, тогда я совсем ничем не могу вам помочь.
   — Нет, можете, — возразил Лейдлер. — У меня к вам последний вопрос: есть ли в Центре еще кто-нибудь, кто мог бы быть хорошо информирован о личных делах Берга? Кто-нибудь, кто разделяет его вкусы, увлечения и хобби? Например, человек, проводивший с ним выходные дни?
   — Увы, никого из таких людей я не знаю. Берг не был замкнутым, но и общительным его тоже назвать трудно. Мне всегда казалось, что во внерабочее время он вполне удовлетворялся обществом самого себя. В принципе он производил впечатление достаточно самодовольного индивида.
   — Ну, если завтра он появится на работе с улыбкой во всю физиономию, то ему понадобится все его самодовольство. За прогул без уважительной причины и даже без предупреждения его по головке не погладят. Наши правила внутреннего распорядка созданы не для того, чтобы их можно было нарушать. А охрана очень не любит волноваться по пустякам, — в голосе Лейдлера чувствовалось раздражение. — В общем, если Берг вдруг появится или вы что-либо услышите о нем, ваш долг — немедленно сообщить нам об этом.
   — Я обязательно так и сделаю, — пообещал Брансон.

   Покинув кабинет Лейдлера и направившись в свой «зеленый» отдел, Брансон продолжал думать о происшествии. Может быть, ему следовало рассказать Лейдлеру о недавнем разговоре с Бергом и о высказанных им тогда подозрениях? Но что это даст? Да, Берг был необычно груб — но, вполне возможно, Брансон, сам того не желая, задел его за больное место? Впрочем, Берг не походил на человека, который будет долго носить в себе обиду. И еще меньше он напоминал субъекта, который будет отсиживаться в укромном местечке, как обиженный ребенок.
   Обдумывая и взвешивая все это, Брансон вспомнил замечание Берга, сделанное несколько месяцев назад: «В один прекрасный день я сам могу уйти отсюда и сделать себе карьеру как танцор стриптиза». Было ли это простой шуткой или здесь имелся скрытый смысл? И если смысл все-таки был, то что Берг подразумевал под «стриптизным танцором»? Словом, одни вопросы без ответов.
   «Да бог с ним, — в конце концов решил Брансон. — С меня довольно своих собственных проблем. А Берг наверняка появится завтра или послезавтра и объявит об исключительно уважительной причине своего отсутствия».

2

   Но Берг так и не появился, а за следующие три месяца Центр лишился еще трех высококвалифицированных специалистов. Обстоятельства их пропажи могли и должны были поднять тревогу — но так и не подняли. Один из этих ученых, подобно Бергу, просто исчез в неизвестном направлении, никого не предупредив. Два других ушли официально, сославшись на малоубедительные обстоятельства. Но это лишь усилило гнев Байтса и Лейдлера. Последний решил, что пора принимать какие-то меры. Да, в свободной стране каждый может оставить свою работу и заняться поисками другой, не опасаясь, что его арестуют за нелояльность или подвергнут операции на мозге, — но раз административные меры не дают результата, пора переходить к более крутым.
   Потом пришла очередь Ричарда Брансона. Для него мир начал распадаться в пятницу, тринадцатого числа. До этого дня Брансон жил в приятной и удобной вселенной, не обращая особого внимания на ее отдельные недостатки. Да, здесь были случайности, рутина, скука, соперничество, страх и тысяча мелких бытовых неприятностей, которые переживает каждый человек. Но жизнь надо прожить. Она полна мелочей, которые мы воспринимаем как должные и почти не замечаем до тех пор, пока они внезапно не исчезнут.
   Поезд отходил каждое утро в восемь часов десять минут. Те же лица на тех же сиденьях, тот же шелест разворачиваемых газет, тот же гул негромко переговаривающихся голосов. Или вечерняя дорога домой, идущая вдоль обсаженной деревьями аллеи, где всегда можно встретить кого-нибудь из соседей, занятых мойкой машины или стрижкой газона перед домом. Щенок, прыгающий вокруг тебя перед твоим крыльцом, улыбающееся, раскрасневшееся от кухонного жара лицо Дороти, приглашающей тебя в дом, в то время как двое детей виснут у тебя на руках и просят тебя сделать для них что-нибудь смешное и веселое.
   Вот из таких маленьких, но ценных крупиц и состоит обычный день. А когда они разом вдруг теряют свою реальность, расплываются и превращаются в неустойчивые призраки, человек внезапно осознает, что его вселенная рушится у него под ногами. Он бросается вперед за ускользающей тенью бытия — но реальность тает у него в руках, а мировая твердь проваливается под ногами, открывая путь в бездну…
   Все началось с нескольких слов. Холодным вечером, в котором уже чувствовались признаки приближающейся зимы, Брансон возвращался домой. Тонкий слоистый туман сгущался вместе с сумерками, и на станционной платформе было довольно зябко. До поезда оставалось еще двенадцать минут, и он, следуя своей обычное привычке, зашел в буфет, чтобы скоротать это время за чашечкой кофе. Брансон устроился на высоком табурете у правой стороны стойки и сделал заказ, который делал до этого уже бесчисленное число раз.
   — Один черный кофе, пожалуйста.
   Рядом с ним сидели еще два человека, они крутили в руках чашечки с кофе и вели несвязную беседу. Эти двое выглядели как ночные шоферы-дальнобойщики, которым еще предстоит дальний ночной рейс. Один из них говорил со странным непонятным акцентом, происхождение которого Брансон никак не мог определить.
   — Шансы пятьдесят на пятьдесят, — сказал тот, что говорил с акцентом. — Даже если это было сделано вчера. Полиция никогда не раскрывает более половины убийств — они сами в этом признаются.
   — Не знаю, — возразил другой. — Цифры вполне могут врать. К примеру, сколько раз они прихватывают кого-нибудь, кто совершил более одного преступления — допустим, дюжину?
   — Что ты этим хочешь оказать?
   — Давай будем рассуждать о тех вещах, что происходят на самом деле, а не о тех, которые должны бы происходить. За убийство никто не понес наказания — это будет отправным фактом. Допустим, парня приговорили к смерти совсем по другим причинам. Но они знают, что он убийца, хотя и не могут этого доказать. А они должны доказать — иначе им его не прихватить.
   — Ну и что отсюда следует?
   — Можно предположить, что он замешан в нескольких других убийствах, о которых они не знают или не могут их доказать. Но все эти убийства останутся нераскрытыми. Что толку, если даже они сумеют повесить на него эти убийства? Все равно человека нельзя казнить несколько раз. Заплатив за одно убийство, он заплатит за все сразу. Да, этот человек заплатил за определенное преступление, которое было раскрыто, — говоривший задумчиво отхлебнул кофе, — но этот факт никогда нигде не был опубликован и о нем никто не будет говорить. А если бы он был обнародован, то мы бы увидали, что шанс для убийцы остаться безнаказанным — сто двадцать из ста.
   — Пусть будет так, — согласился тот, что говорил с акцентом. — Но они утверждают, что преступление было совершено лет двадцать назад. Согласись, это дает преступнику кое-какую фору.
   — А как ты оказался в этом замешан?
   — Я же тебе уже говорил. Вода подмыла это большое дерево, и оно очень низко склонилось над дорогой — я даже думал, что мне зацепит крышу кабины, однако пронесло. Через несколько миль я встретил патрульную машину, остановил ее и предупредил полицейских о том, что пятьдесят тонн древесины готовы перекрыть дорогу. Они поехали туда посмотреть.
   — А потом?
   — Затем в нашу контору пришел полицейский и спросил меня. Он сказал, что дерево спилили и увезли. А под корнями у него нашли человеческие кости, принадлежавшие женщине, убитой около двадцати лет назад. Они ждут какого-то эксперта, который осмотрит эти кости, — говорящий отхлебнул кофе, хмуро посмотрел на противоположную стену и продолжил. — Полицейский сказал, что у женщины был пробит череп. При этом он глядел на меня так, будто я и был убийцей. Он опросил меня, сколько лет я езжу по этой дороге и не видел ли я там кого-нибудь или чего-нибудь подозрительного.
   — А ты ему ничего не сказал, — усмехнулся второй собеседник.
   — А я и не мог ему ничего оказать. Он записал мой адрес на случай, если я им еще понадоблюсь. Может быть, теперь они будут за мной следить всякий раз, когда мне доведется проезжать через Бельстон. И это все, что я получил за заботу об обществе!
   Бельстон!
   Бельстон.
   Человек, сидевший на другом краю стойки и краем уха слышавший весь этот разговор, уставился в свою чашечку кофе. Чашка опустилась вместе о рукой, как будто из руки внезапно ушла вся сила. Бельстон!
   Чашечка, чуть не упала. Только собрав в кулак всю свою волю, он смог удержать ее на весу и аккуратно поставить на блюдечко. Затем он слез с табурета и медленно вышел на улицу. Оба шофера не обратили на это никакого внимания. Брансон шел по платформе, его колени дрожали, по спине бежали холодные мурашки, а голова кружилась.

   Я, Ричард Брансон, государственный служащий, высококвалифицированный специалист-металлург. Мне доверяет начальство, уважают друзья и коллеги, любит моя жена, дети и даже щенок. Перед тем как быть допущенным к секретной работе, я прошел проверку у профессионалов. Мое личное дело чисто, моя репутация безупречна. На мне нет ни единого пятна.
   Нет пятна?
   Боже, почему мертвые встают из своих могил и вмешиваются в дела живых? Почему они не лежат у себя под землей и не дают живым жить в мире и покое?

   Он стоял на платформе и пустыми глазами смотрел на подходящий поезд. Он ждал этого поезда — но сейчас не в силах был осознать даже его приближение. Ноги сами внесли Брансона в вагон, в котором он обычно ездил. Теперь же этот человек шел как слепой. Он непонимающе огляделся и сел на свое обычное место — проделав все это как во сне, не отдавая себе отчета в своих движениях.
   Почему я убил Элайн?

   Вагон, как всегда, был полон. Вокруг находились знакомые люди, они приветствовали его при входе обычным кивком и были готовы, как обычно, начать болтовню о пустяках.
   Сидевший напротив человек (его звали Фамилоу), свернул свою вечернюю газету, сунул ее в карман, откашлялся и сказал:
   — Сегодня был прекрасные день — я думаю, вы со мной согласитесь. А ведь последнее время погода нас не баловала… — он осекся и озабоченно спросил: — Вы плохо себя чувствуете, Брансон?
   — Я? — Брансон заметно вздрогнул. — Нет, спасибо, со мной все в порядке.
   — Вы нехорошо выглядите, — сообщил Фамилоу. — У вас такое бледное лицо, будто его залили белилами. — Он наклонился в сторону и, хихикнув, легонько толкнул локтем сидящего рядом с ним человека по фамилии Коннелли. — Слышишь, о чем я говорю? Брансон такой бледный, будто его побелили.
   — Да, он выглядит плоховато, — согласился Коннелли, не склонный восхищаться чужим остроумием, и отодвинул в сторону свои колени. — Будь другом, постарайся, чтобы тебя не стошнило на мои брюки.
   — Все нормально, — выдохнул Брансон. — Со мной все в порядке.
   Слова прозвучали какими-то чужими.
   Почему я убил Элайн?
   Тем временем Фамилоу оставил прежнюю тему в покое и начал жаловаться на итоги последних скачек и на падение деловой активности. Все это время он смотрел на Брансона своими бесцветными, слегка навыкате глазами. Казалось, что он ждет, что вот-вот произойдет что-то неприятное. У Коннелли тоже был ожидающий вид — правда, не столь явный. Словом, они производили впечатление людей, которым не по своей воле сейчас придется оказывать первую помощь человеку, катающемуся по полу в эпилептическом припадке.
   Поезд продолжал громыхать по рельсам, разговор заглох, и все трое сидели молча, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Но никто не попытался возобновить беседу. Наконец за окном показалась движущаяся полоса огней, постепенно она приближалась, замедляя свой бег, и наконец поезд остановился. В туманной полумгле на платформе послышались голоса. Ближе к голове состава грохотала тележка носильщика. Коннелли и Фамилоу не отрывали от Брансона выжидательных взглядов, но их попутчик, казалось, совершенно не замечал чужого внимания.
   В конце концов Фамилоу наклонился вперед и похлопал Брансона по колену:
   — Если вы, конечно, не переехали в другое место, то это ваша станция.
   — Да? — Брансон недоверчиво поднял голову и посмотрел на него, а затем приподнял занавеску и уставился в окно. — Действительно. — Он подхватил свой портфель и ринулся в проход. — Должно быть, я просто задремал.
   Уже выходя из вагона, он услышал слова Коннелли:
   — Интересно, какие кошмары ему снились?
   Брансон успел выскочить из вагона, прежде чем поезд тронулся. Он стоял на платформе, наблюдая, как мимо один за другим проплывают ярко освещенные вагоны. В окнах можно было видеть пассажиров, мирно беседующих друг с другом, читающих газеты или просто покачивающихся в полудреме. Ни у кого из них не было настоящих причин для волнения. Головы этих людей были заняты вполне тривиальными мыслями — что сегодня будет на ужин, какова вечерняя телепрограмма и хочет ли Мабл тоже провести вечер дома или она желала бы куда-нибудь сходить? Обыватели были ленивы и благодушны — точно так же чувствовал себя Брансон каждый вечер по дороге домой, вплоть до сегодняшнего дня.
   Но сейчас началась охота, и дичью на этой охоте был сам Брансон. Теперь, стоя на платформе в полном одиночестве, если не считать проезжавшие мимо вагоны, он испытывал настоящий страх. Нет, это было не щекочущее нервы ощущение преследования — леденящий сердце ужас сковывал разум и заставлял мысли ползти медленно, как во сне. Такого психического состояния Брансон еще никогда не испытывал. А в конце длинного туманного коридора стоял приз для победителя — электрический стул. Этот стул представился ему с такой отчетливостью, что у Брансона закружилась голова.
   Как он ни старался, ему не удалось отогнать эти мысли, и в то же время он не мог думать ни о чем другом. Выйдя со станции, пройдя по улице и завернув за угол, он продолжал идти, совершенно не представляя, где находится и куда движется. Автопилот, который находился у него в голове, взял управление на себя и вел его домой по хорошо известному маршруту. Брансон тупо смотрел на ярко освещенные окна соседей. Раньше эти огни наводили на мысли о жизни, существующей повсюду, теперь же он смотрел на них как на простые огни — потому что теперь думал только о смерти. Кости должны были остаться лежать под корнями дерева до тех пор, пока не пройдет столько времени, что связать их с настоящим будет просто невозможно. Казалось, в этой цепи случайностей скрывалась какая-то дьявольская ирония, направившая ее по определенному пути и через столько лет давшая возможность отыскать виновного. Из миллиона деревьев только одно, вполне определенное, должно было наклониться и начать охоту на человека…
   Навстречу ему шел молодой Джимми Линдстром, таща за собой на веревке маленький грузовик ярко-красного цвета.
   — Здравствуйте, мистер Брансон! — крикнул он…
   — Здравствуй, — механически ответил Брансон, забыв прибавить «Джимми», как он это всегда делал, и механически двинулся дальше.
   Пару месяцев назад, во время поездки на какую-то конференцию, он заполнял однообразные часы путешествия чтением сенсационного журнальчика на криминальную тему. Кто-то забыл этот журнальчик на сиденье в поезде, а Брансом, из любопытства подобрав его, начал машинально перелистывать. Одна из правдивых историй, рассказанных этим журналом, повествовала о том, как собака во время прогулки выкопала из земли кость руки с золотым кольцом на пальце. И отталкиваясь от одного-единственного кольца, шаг за шагом сыщики распутали весь клубок преступления. Шериф и его помощники, следователи и полисмены в течение двух лет разъезжали по всей стране, выясняя мельчайшие детали и незначащие подробности, собирая и складывая кусочки мозаики, пока вся паутина лжи не оказалась у них перед глазами. И когда вся картина случившегося стала предельно ясной, преступник был отправлен на электрический стул — через четырнадцать лет после убийства.
   И вот теперь началось то же самое. Где-то недалеко находится большая контора, в которой работают столь же опытные ищейки. Они уже изучают останки жертвы, определяют ее вес, рост, возраст, примерную дату убийства и множество других подробностей, которые понятны только специалистам. Распутывание паутины только-только началось, а окончание этой процедуры будет зависеть лишь от времени.

   От таких мыслей его пульс участился. Как будет выглядеть этот финал и где он настанет? Дома, на работе или, может быть, вот как сейчас — по дороге из дома на работу или обратно? Больше всего он боялся, что это случиться дома. В возбужденном мозгу уже рисовалась жуткая сцена — Дороти открывает дверь и удивленно смотри на вваливающихся в прихожую двух или более суровых мужчин с грубыми лицами. Она стоит с широко раскрытыми глазами, пока один из них возглашает.
   — Ричард Брансон? Мы из полиции. У нас ордер на ваш арест, и мы должны предупредить вас, что все, сказанное вами с этого момента, может быть…
   Дороти охает, поднимая руки к лицу. Дети плачут и пытаются выставить полицию за дверь, щенок пытается тявкать, защищая дом, а затем с повизгиванием ищет укромное местечко. А самого Брансона уводит полиция. Они идут рядом, стиснув его с обеих сторон, лишая всякой мысли о побеге. Его уводят от Дороти, от детей, от щенка, от дома, от всего, что для него так дорого. И это навсегда, навсегда, навсегда…
   Несмотря на прохладный и ветреный вечер, Брансон почувствовал, что его прошиб холодный пот. Он остановился, поднял голову и обнаружил, что уже на пятьдесят ярдов прошел мимо собственного дома. Развернувшись на одном каблуке, он направился обратно, поднялся на крыльцо и, как пьяный, начал бессмысленно шарить в карманах в поисках ключа.
   Как только он вошел в дом, дети с визгом бросились к нему и начали прыгать, стараясь повиснуть у папы на шее. Но теперь их радостный визг казался ему особенно пронзительным и бьющим по нервам. Такого он еще никогда не ощущал. Щенок повизгивал и крутился под ногами, заставляя Брансона постоянно спотыкаться. Ему потребовалось собрать все свои силы, чтобы не реагировать на эту какофонию и водворить на лице фальшивую улыбку. Брансон погладил две растрепанные головки, похлопал детей по мягким щечкам, осторожно переступил через щенка и, сняв пальто со шляпой, аккуратно повесил их на вешалку.
   Дети сразу почувствовали, что с отцом что-то не в порядке. Они внезапно замолчали и, помрачнев, отошли в сторону. Брансон попытался их развеселить, но теперь это ему уже не удалось. Помимо всего прочего, во взглядах детей ему начало чудиться знание о том, что на нем уже лежит какое-то проклятие.

   Из кухни послышался голос Дороти:
   — Это ты, дорогой? Ну, как прошел день?
   — Неспокойно, — признался Брансон. Он прошел на кухню, поцеловал жену и вдруг почувствовал, что ему хочется обнять ее как можно сильнее и стискивать так долго, как будто они уже вот-вот должны расстаться — может быть, навсегда…
   Дороти высвободилась из объятий мужа, немного отодвинулась и внимательно посмотрела ему в лицо. Ее изогнутые брови нахмурились:
   — Случилось что-нибудь серьезное, Рич?
   — А что серьезное могло случиться?
   — Ты чем-то очень озабочен.
   — Да нет, меня ничего особенно не тревожит, — соврал он. — Просто пара новых сложностей в работе. С этими проблемами просто сойдешь с ума — но, в конце концов, именно за это нам и платят такие деньги…
   — В таком случае, — сказала она с сомнением, — постарайся не поддаваться этому хотя бы дома. Дом — это место, куда люди должны уходить от всех проблем.
   — Знаю, — согласился Брансон. — Но не всем удается от них так просто избавиться. Конечно, некоторые способны выбросить из головы все рабочие проблемы сразу по выходу из лаборатории, но у меня так не получается. Даже дома мне требуется еще хотя бы полчаса, чтобы от них окончательно избавиться.
   — Но тебе за такую переработку не платят.
   — Мне и так платят достаточно.
   — Ну, положим, ты этого заслуживаешь. — Дороти улыбнулась. — Хорошая голова требует соответствующей оплаты.
   Он погладил ее по щеке.
   — Они это знают, милая. Но увы, на свете есть головы куда лучшие, чем моя.
   — Ерунда, — ответила она, ставя под миксер чашку. — У тебя просто появился комплекс неполноценности. В последнее время ты меня просто удивляешь!
   — Вовсе нет, — возразил он. — Хорошей головы вполне достаточно, чтобы обнаружить существование еще лучших голов. У нас в институте есть и такие, которые достойны мировой известности, уж поверь мне. Увы, я бы очень хотел быть столь же компетентным в своих вопросах, как они.
   — Ничего, у тебя еще все впереди! — оптимистично заверила своего мужа Дороти.
   — Я очень на это надеюсь.
   Он задумался. «Все впереди» — сказала она. Увы, будущее время имело смысл еще вчера, но не сегодня. Его будущее уже было отнято — точнее, оно отбиралось чужими руками, медленно, по кусочку, частичка за частичкой. Но раньше или позже должен наступить тот день, когда его заберут все целиком…
   — Ты действительно сегодня какой-то вялый. Есть хочешь?
   — Не очень.
   — Ничего, захочешь. Обед будет готов через несколько минут.
   — Отлично, дорогая. Я как раз за это время успею умыться.
   По пути в ванную он стянул с себя рубашку, а затем, наклонившись над раковиной, включил холодную воду во весь напор и принялся отчаянно тереть лицо, как будто таким образом пытаясь смыть всю сумятицу у себя в голове. Но беспорядок в мозгах не хотел исчезать. Каждый раз, когда Брансон наклонялся над раковиной, его слегка качало в сторону.
   В дверь ванной вошла Дороти.
   — Я забыла дать тебе сухое и теплое полотенце… Ой, Рич, ты где-то рассадил себе руку.
   — Я знаю, — он взял из ее рук полотенце и начал промокать себе шею и грудь, а затем согнул руку, чтобы рассмотреть ссадину на локте. Локоть побаливал. — Это я споткнулся на ступеньках в Бранигане сегодня утром. Расшиб локоть и слегка ударился затылком.
   Она торопливо ощупала его затылок, запустив в волосы мужа свои тонкие пальцы.
   — Да, там чувствуется здоровая шишка.
   — И не говори. Очень больно, когда до нее дотрагиваешься…
   — Рич, ты можешь так сломать себе шею. Там очень крутые ступеньки. Как это случилось?
   — Сам не знаю, — он кончил вытираться и взял свежую рубашку. — Я спускался по ним так же, как и тысячу раз до этого, и вдруг нырнул прямо вниз. Точно помню, что я не поскальзывался и ни за что не запинался. И никаких ушибов, боли и головокружения не почувствовал. Просто взял да и упал на спину. По счастью, навстречу поднимались двое парней, они увидели, как я пошатнулся, кинулись ко мне и сумели подхватить под руки. Думаю, если бы не они, все было бы гораздо хуже.
   — Ну, а что потом?
   — Судя по всему, на какое-то время я просто выключился, потому что когда пришел в себя, то увидел, что уже сижу на ступеньках, а один из этих парней хлопает меня по щекам и спрашивает: «Мистер, с вами все и порядке?» Я с трудом поднялся и пошел дальше, ноги у меня дрожали. Надо сказать, чувствовал я себя весьма глупо.
   — Ты сходил к доктору?
   — Нет. К этому не было каких-либо серьезных оснований. Пара синяков и все. Я не привык бегать к докторам, каждый раз как я ударюсь или поцарапаюсь.
   Дороти озабоченно оглядела мужа.
   — Но, Рич, если у тебя случился такой обморок, значит, с твоим здоровьем что-то не в порядке…
   — Со мной все в порядке. Я настолько здоров, что вполне могу прыгнуть в Большой каньон, а потом запрыгнуть обратно. Не надо беспокоиться о мелкой ссадине или шишке. Дети, пока не повзрослеют, получают такое постоянно. — Брансон взял воротничок и галстук и начал их надевать. — Я просто о чем-то задумался и оступился. В будущем постараюсь внимательнее смотреть себе под ноги. Давай забудем об этом, хорошо?
   — И все равно, я… — она вдруг оборвала начатую фразу на полуслове, на лице появилась озадаченность. — Ой, у меня что-то горит!
   Дороти выскочила из ванной и бросилась на кухню. Брансон продолжил завязывание галстука, одновременно внимательно рассматривая себя в зеркале. Вытянутые аскетические черты лица, тонкие губы, темные глаза, брови и волосы. Маленький белый шрам на левом виске. Около тридцати лет, хорошо одет и чисто выбрит. Сколько времени у них уйдет на составление описания его наружности? Как долго придется ждать того момента, когда какой-нибудь газетный писака, без галстука и постоянно жующий сигареты, напишет о нем статью с кричащим названием — что-то вроде «Призрак-убийца из Купер-Крик»?
   Лицо, глядевшее из зеркала, никак не походило на физиономию убийцы. Для этого оно было слишком интеллигентным. Но его вполне можно изменить — особенно на полицейской фотографии, где глаза будут уставлены в камеру, а на шее будет болтаться табличка с номером. В такой обстановке каждый может выглядеть убийцей — особенно, если твои глаза устали от яркого света, а сам ты валишься с ног от бессонной ночи, проведенной на допросе.
   — Обед готов!
   — Иду, — отозвался он.
   Есть Брансону совершенно не хотелось, бьющаяся у него в голове тревога отзывалась болью в животе. Но через эту процедуру необходимо было пройти — отказ от пищи мог вызвать еще больше нежелательных вопросов. В результате есть пришлось буквально через силу.
   Перед смертью не надышишься.
   Смешно!
   Когда человек видит свой конец, ему должно быть не до еды.

   Он прошел мимо охраны, как всегда, в девять утра. Вежливо кивнул охранникам всех патрулей, переминаясь с ноги на ногу, подождал у каждой двери. По инструкции охранники должны были бы потребовать пропуск и изучать его в течение нескольких минут — несмотря на то что его физиономия и сам он были им хорошо знакомы. Но это правило перестало быть строгим после того случая, когда Кейн взорвался в ответ на требование собственного шурина предъявить пропуск в семнадцатый раз за день. Теперь охранники только кивали знакомым. И бросались тщательно проверять документы лишь у незнакомых лиц.
   В раздевалке Брансон снял пальто и шляпу и повесил их в металлический шкафчик, затем натянул на себя рабочий халат темно-зеленого цвета с металлической круглой бляхой на груди. Миновав еще нескольких охранников, он прошел через темно-зеленые двери и оказался в хорошо оборудованной лаборатории. В дальнем конце ее имелась дверь в следующее помещение, своими размерами напоминавшее авиационный ангар. Кейн и Поттер были уже там, они водили карандашами по разложенному на скамье чертежу, обсуждая какие-то детали устройства, стоящего в центре зала.
   Этот блестящий металлический объект напоминал нечто среднее между автомобильным двигателем и длинноствольным зенитным орудием. Но вид его не смог бы обмануть никого из местных сотрудников. Любой грамотный специалист-баллистик был способен понять назначение этого устройства после самого краткого осмотра. Ряд маленьких ракет, стоящих у основания устройства, с головой выдавал его предназначение.
   Это была опытная модель автоматического зенитного орудия для стрельбы безгильзовыми снарядами. Высочайшая эффективность пушки достигалась за счет использования нового жидкого взрывчатого вещества. Этой взрывчаткой можно было заправлять ракеты в самый кратчайший срок, ее можно было пропускать через форсунку реактивного двигателя или использовать в качестве разрывного заряда. Каждая такая ракета снабжалась электрическим детонатором. Согласно спецификации, эта установка могла выпускать шестьсот снарядов в минуту и вести огонь на высоту до семидесяти тысяч футов. Вот только на испытаниях добиться таких характеристик пока не удалось, да и траектория полета снарядов оставалась нестабильной.
   Теперь конструкторскому коллективу требовалось преодолеть создавшиеся трудности. Сама идея, заложенная в артиллерийской установке, была прекрасна, но на практике в устройстве не срабатывало огромное количество мелочей — их было больше, чем блох у бродячей собаки. Если многие месяцы проб и ошибок, споров и поисков приведут к разрешению проблемы, то страна получит оружие, способное буквально разорвать небо пополам.
   Но сейчас работы находились в такой стадии, когда, кусая ногти, разработчики мучительно думали над единственной проблемой: как снизить нагрев ствола, не снижая при этом темпа стрельбы? Это было не так уж невозможно, как могло показаться с первого взгляда: последним из предложенных вариантов решения проблемы являлось создание многоствольной установки, в которой каждый ствол использовался бы по очереди. Но для итоговых испытаний орудие еще не было готово.
   Кейн прекратил ворчать на Поттера и повернулся к Брансону:
   — Ну вот еще один непризнанный гений! — оживился он. — Да будет вам известно: мы, судя по всему, пришли к решению проблемы.
   — И что же вы придумали? — спросил Брансон.
   — Либо направляющие, либо корпус ракет следует делать из сплава, обеспечивающего минимальное трение, — улыбнулся Кейн. — А тебе как специалисту в области сплавов здесь и карты в руки. Так что давай, дерзай!
   — Прекрасно. Я сделаю все, что смогу.
   — Но в этом случае нам любой ценой надо обскакать Хиндельмана, — заметил Поттер. — Если его ребята смогут стабилизировать полет снаряда тем путем, каким собираются, то нашу установку можно будет просто выбросить на свалку. Коли ракеты будут управляемыми, тогда от нас потребуется не пушка, а самая примитивная стартовая установка. Словом, вся эта штука превратится в управляемую радаром большую базуку.
   — Я не специалист по взрывчатым веществам, но не понимаю, чем их способ лучше нашего, — заметил Кейн. — Но, возможно, и его следует попробовать.
   Он четыре раза обошел вокруг установки, потрогал что-то рукой, а затем произнес:
   — Эта штука — жертва собственной эффективности. Нам надо найти способ устранить все кроющиеся в ее устройстве пакости и при этом в полной мере сохранить все преимущества конструкции. Черт возьми, ну что бы мне в свое время ни заняться литературой! Тогда бы у меня сейчас была на редкость спокойная и легкая жизнь.
   — Установка должна быть многоствольной, — сказал Поттер.
   — Это будет означать, что мы признали свое поражение. А я не хочу признавать поражение, да и ты, думаю, тоже этого не желаешь. Так что сдаваться нельзя. Я строил эту штуку, это — моя жизнь и моя любовь. И пусть идут к чертям все критики! — Кейн взглянул на Брансона и поймал в его глазах сочувствие. — Вот ты бы смог выбросить предмет своей любви на свалку, если бы решил, что он приносит тебе слишком много забот?
   Заметив, что Брансон при этих словах слегка побледнел и, не отвечая, отошел в сторону, Кейн замолк. Через несколько минут он тихо спросил Поттера:
   — Я сказал что-нибудь не то? Черт возьми, мне показалось, что он готов то ли броситься на меня, то ли выброситься в окно. Я никогда его таким на видывал.
   Поттер посмотрел на дверь, через которую вышел Брансон, и заметил:
   — Судя по всему, ты зацепил его любимую мозоль.
   — Какую мозоль? Я же только сказал, что…
   — Я прекрасно слышал, что ты сказал. Судя по всему, что-то в твоих словах показалось ему гораздо более важным, чем мы можем подумать. Может быть, у него неприятности дома. Поругался с женой и в запарке пожелал ей чего-нибудь нехорошего.
   — Брансон на такое не способен. Я знаю его очень хорошо. Он никогда не походил на человека, способного поддаться сильным эмоциям — даже дома.
   — Тогда, может быть, его жена? Некоторые женщины могут впасть в истерику из-за любого пустяка. Если жена довела его до такого состояния, что ему белый свет стал не мил?
   — Я думаю, в таком случае он просто умолкнет и не будет подливать масла в огонь. В последний раз на курорте в аналогичной ситуации он просто собрал чемодан и уехал.
   — Да, он не производит впечатление хлюпика, которого легко выбить из колеи, — согласился Поттер. — Но мы вполне можем и ошибаться. Никто не в состоянии сказать, что следует ожидать от человека в критической ситуации. Любая неожиданность способна вызвать совершенно неожиданную реакцию. Здоровенный и сильный мужчина начинает зарывать голову в песок, подобно страусу, в то время, как хилый мужичонка совершает героические подвиги.
   — Ну и бог с ним, — прервал Кейн рассуждения напарника. — Пусть он сам решает свои собственные проблемы, а нам хорошо бы хоть наполовину сократить собственные.
   И, вернувшись к чертежам на скамье, они снова принялись обсуждать устройство пушки.

3

   Брансон покинул свою работу в пять часов вечера. Он кивком попрощался с охранниками и направился домой. Этот день был очень неудачным, самым неудачным из тех, что он мог вспомнить. Все получалось не так, как надо. Казалось, что все рабочее время он провел, оглядываясь через плечо, отгоняя страх перед будущим и пытаясь сосредоточиться на работе.
   Способность сосредоточиться на своей работе — главная черта любого научного работника. Но может ли человек решать научные задачи, если в его голове постоянно крутятся мысли о электрическом стуле? Теперь Брансон страдал все двадцать четыре часа в сутки, изнемогая от нервного напряжения только из-за того, что подслушал болтовню двух водителей грузовика о преступлении, совершенном много лет назад где-то в районе Бельстона. Но ведь дерево, о котором они говорили, не обязательно являлось тем самым деревом, а кости под ним могли вовсе не быть костями его жертвы. Вполне возможно, что на свет выплыл совсем не его старый грех, а чей-то другой, и сейчас полиция ищет вовсе Ричарда Брансона, а кого-то совсем другого.
   Иногда Брансон просто жалел, что у него не хватило находчивости и храбрости вмешаться в разговор водителей и выпытать у них кое-какие детали происшествия, которые дали бы ему полную уверенность. Но, впрочем, может быть, именно это и было самым мудрым решением? Ведь если бы то, что они рассказали, подтвердило самые худшие его предположения, он мог бы просто-напросто выдать себя, привлечь к своей персоне совершенно излишнее внимание. Нет, в такой ситуации лучше сохранять максимальную скромность.
   «А что вам за дело до всего этого, мистер?»
   Как ответишь на такой вопрос? Что тут можно сказать? Только что-нибудь глупое или совсем не подходящее, а это может вызвать еще большие подозрения.
   «Да просто так… Я там раньше жил поблизости».
   «Около Бельстона? А вы не помните, как в этих местах пропала женщина? А может быть, вы сами что-нибудь знаете об этой пропаже?»
   Если эти двое опять окажутся в том станционном буфете, что ему лучше сделать: не обратить на них никакого внимания или, наоборот, подсесть к ним и попробовать навести их на разговор о происшествии выяснить какие-нибудь подробности? Он никак не мог прийти к окончательному выводу. Если бы Брансон умел употреблять спиртное в больших дозах, то можно было подсесть к парням и исподволь навести их на эту тему за пивом, купить несколько бутылок и пить с ними вместе. Увы, он чрезвычайно редко употреблял спиртное, да еще в таком обществе, и поэтому опасался, что не сможет сделать это естественно, не вызывая подозрений.
   Все эти мысли вылетели из его головы, как только он завернул за угол и лицом к лицу столкнулся с полицейским. Сердце Брансона так и подпрыгнуло. Он постарался пройти мимо с видом полной независимости и безразличия и даже начал насвистывать какую-то песенку.
   Увы, полисмен внимательно следил за ним, глаза его поблескивали из-под козырька фуражки. Брансон постарался двигаться как можно более спокойно, хотя его затылок ощущал тяжелое сверлящее давление полицейского взгляда. Мелькнула мысль, а не привлекает ли он к себе дополнительное внимание именно тем, что переигрывает, — точно так же, как ребенок выдает свой проступок, делая слишком невинный вид.
   Брансон шел вперед с нервами, натянутыми, как гитарная струна, и прекрасно понимал, что, раздайся сейчас за его спиной повелительный оклик, он тотчас бросится бежать. Он побежит как сумасшедший по тротуару, рванется через улицу, не обращая внимания на проезжающие автомобили, потом свернет куда-нибудь в дальние аллеи парка — а за его спиной будут греметь чьи-то шаги, заливаться свистки и звучать грозные крики. Он будет бежать, бежать, бежать, пока не упадет без сил. И тогда они его получат.
   Но окрика, который заставил бы его сорваться на бег, так и не последовало. Дойдя до следующего угла, Брансон не смог удержаться от искушения взглянуть назад. Полицейский стоял на том же месте и все так же смотрел ему вслед. Оказавшись за углом, Брансон остановился, досчитал до десяти и после этого снова выглянул за угол. Полицейский стоял все на том же месте, но теперь его внимание привлекло что-то на другой стороне улицы.
   Брансон облегченно вздохнул. От ощущения миновавшей опасности его прошиб холодный пот. Немного постояв на месте, он двинулся дальше к станции. В привокзальном киоске продавались вечерние газеты, развернув одну из них, он спешно проглядел страницу криминальных новостей, ища там известия на волновавшую его тему — но так ничего и не нашел. Правда, это еще ни о чем не говорило. Полиция вполне может дать материал в газеты лишь после ареста преступника. Обычно власти не любят вовлекать прессу в свои дела раньше времени. Конечно, если имя разыскиваемого им уже известно и огласка в прессе может помочь в охоте, тогда — другое дело.
   Поезд довез его до станции, где надо было делать пересадку. Выйдя из вагона, Брансон направился прямо в буфет. Но вчерашних водителей там не было. Он даже не понял, что почувствовал, обнаружив это: облегчение или расстройство. Единственным посетителем заведения оказался здоровенный мужчина с невыразительным лицом, который сидел на высоком стуле возле стойки и со скучающим видом рассматривал свое отражение в зеркале, висящем по другую сторону стойки.
   Брансон заказал черный кофе, придвинул свой табурет к стойке — и внезапно встретился в зеркале с глазами другого посетителя. Ему показалось, что взгляд незнакомца выражал некий подозрительный интерес. Брансон отвел глаза, подождал с минуту, потом взглянул в зеркало снова. Детина все еще изучал его отражение. Взгляд его был полон надменности и странного значения, будто он желал вызвать Брансона на какие-то действия.
   В буфет зашел человек в железнодорожной форме, купил пару сандвичей и, завернув их в бумагу, вышел наружу. Детина продолжал сидеть на своем месте, вопросительно уставившись в зеркало, а Брансон медленно тянул кофе, изо всех сил стараясь сохранить безразличный вид и больше не смотреть в зеркало, но какая-то гипнотическая сила так и влекла его взгляд к предательскому стеклу. И каждый раз его взгляд встречался там с другим взглядом.
   «Мне надо впредь избегать этого буфета, — решил он. — Я слишком часто и слишком давно захожу сюда. Надо постоянно менять свои привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня можно отыскать в любой момент. Все, что им потребуется это, — пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одном из его концов. Надо вести себя нестандартно, и тогда они не смогут меня найти».
   «Они». Кто это — «они»?
   Конечно же, служители закона всех рангов. И этот здоровенный детина вполне может быть одним из них. Да, это вполне вероятно. Очень может быть, что сейчас рядом с ним за стойкой сидит переодетый полицейский, которому не хватает только улик, чтобы арестовать Брансона тут же на месте. Вот за ним и следят — в надежде, что он совершит какую-нибудь оплошность и выдаст себя с годовой.
   Ну нет, сам он себя выдавать не будет — по крайней мере, до той поры, пока пребывает в здравом уме и твердой памяти. Полиция нашла груду человеческих костей, вот пусть сама и решает их загадку, он им в этом не помощник. Пускай они сами делают свое дело. В конце концов, жизнь прекрасна — даже если у тебя в голове сидит дьявол и грызет ее изнутри. А смерть в любом случае полна ужаса.
   Не допив кофе, он слез с табурета и направился к выходу. Детина за стойкой повернулся и тоже встал со своего стула. Все его внимание было устремлено на Брансона. Он как бы чуть-чуть ослабил веревочку, чтобы дать жертве отойти подальше и вызвать у нее надежду на спасение.
   Если расчет полиции заключался в том, что Брансон сейчас же бросится бежать как заяц, то он оказался не верен. Хотя в деле уклонения от карающей длани закона Брансон являлся новичком, он все же не был полным идиотом. Его интеллект далеко превышал средний уровень и позволял действовать разумно даже в незнакомой и тревожной обстановке — хотя любой уголовник совершал бы такие действия просто автоматически. Но у Брансона имелось огромное желание остаться в живых, и он постепенно осваивал эти законы. Та встреча с полицейским на улице научила его не действовать слишком поспешно. Торопливость — это поражение.
   «Правильная тактика, — решил Брансон, — это вести себя совершенно нормально и притвориться, что человек рядом с тобой является всего лишь одним из многих, даже если ты прекрасно понимаешь, чем он отличается от других и какую опасность несет лично тебе. Да, это тяжело, чертовски тяжело, особенно для человека, у которого совсем нет актерской подготовки, а в мозгу звенит, как сигнал тревоги, одна и та же мысль. Но этому необходимо научиться, если хочешь остаться в живых и на свободе».
   Выходя их буфета, Брансон постарался ответить на взгляд детины таким же взглядом. Он прошел дальше по платформе и сел в самый последний вагон. Это давало некоторое преимущество: можно было наблюдать за всей платформой и видеть, что происходит снаружи, в то время как окружающие решат, что он просто читает газету.
   Вглядываясь поверх края газеты в происходящее на перроне, он увидел как детина из буфета тоже вышел на платформу и сел в третий вагон — как раз туда, где обычно ехали Коннелли и Фамилоу.
   Почему детина сел именно в этот вагон? Было ли это просто совпадением или же они уже выяснили его привычки? Очевидно, если последняя догадка верна, детина должен будет что-то предпринять, когда обнаружит, что Брансона в вагоне нет. Но что он тогда сделает? Времени, чтобы обследовать поезд до отправления, у него уже не останется, и поэтому ему придется либо остаться в поезде и осмотреть его во время пути или же остаться на станции и обыскать ее в надежде, что Брансон скрывается именно там.
   Раздался гудок, поезд дернулся и стал набирать скорость, все быстрее и быстрее постукивая на стыках. Брансон не заметил, чтобы детина выходил из поезда. Очевидно, он все-таки остался в вагоне. Если он не выйдет на станции, где обычно выходит Брансон, то все в порядке. Это просто станет подтверждением старой мудрости о том, что перепуганная ворона куста боится. Но если этот тип пойдет вдоль поезда или выйдет на одной станции с Брансоном и попытается проследить за ним…
   Возможно, именно сейчас он сидит на том месте, где обычно размещался Брансон, и пытается втянуть в разговор Коннелли и Фамилоу, выуживая из них отрывочные кусочки информации — не имеющие никакого значения для говорящих, но представляющие огромный интерес для полиции. И это делается с привычной профессиональной сноровкой. Может быть, именно в этот момент детина узнает от попутчиков, что сегодня первый раз за много месяцев Брансон не оказался на своем обычном месте, что вчера он вел себя очень странно — был чем-то озабочен или просто напуган. Ну и так далее…
   Это ставит перед преследуемым еще один выбор: стоит изменить свои обычные действия, которые уже известны противнику или же продолжать вести себя как ни в чем не бывало. Резко изменить привычки — значит, привлечь к себе внимание. Вести себя так же, как обычно, — значит, смириться с тем, что враг в любой момент будет знать, где тебя можно найти. Стоит изменить привычку, и они потеряют тебя, но получат дополнительное доказательство твоей виновности.
   «Невиновен, да? А почему же ты бегал от нас и петлял, как заяц?»
   Или же: «Нам пришлось немало побегать за тобой, а от нас бегают только виновные. Как ты все это объяснишь?»
   С этого момента все и начнется:
   «Почему ты убил Элайн?»
   «Ну давай рассказывай нам про Элайн!»
   Это ударило его, будто кирпичом по затылку.
   Элайн. А что же дальше?
   Поезд подъехал к его станции и остановился. Брансон автоматически вышел из вагона, не вполне отдавая себе отчет в своих действиях. Он был так занят попыткой вспомнить полное имя своей жертвы, что совсем забыл проследить за детиной из буфета.
   «Я должен точно знать полное имя женщины, которую я убил. Да, у меня случаются провалы в памяти — но ведь не до такой же степени. Ее имя должно оставаться у меня в глубинах памяти, просто я не могу его так быстро отыскать. Двадцать лет — слишком большой срок. Я знаю, я очень старался стереть этот эпизод из моих воспоминаний, забыть его как дурной сон. Я пытался убедить себя в том, что этого никогда не было, что все это я просто придумал. И все равно — очень странно, что я не могу вспомнить ее полного имени».
   Элайн?..
   Детина из буфета попал в поле его зрения лишь тогда, когда поезд дал гудок и тронулся с места. В тот же момент проблема имени полностью вылетела у Брансона из головы. Он спустился с платформы и направился по дороге к дому, чувствуя, как от спокойных и уверенных шагов за спиной по коже ползут ледяные мурашки. Неизвестный из буфета держался всего лишь в двадцати шагах позади.
   Вопросы один за другим нанизывались на длинную нить. Брансон завернул за угол — шаги последовали за ним, пересек улицу — шаги не отставали. Он вышел на свою улицу, но преследователь все так же неотступно маячил позади.
   Теперь перед ним стоял новый вопрос: знает ли преследователь его адрес или же он устроил слежку именно с целью выяснить, где живет предполагаемый убийца? В первом случае Брансом может спокойно идти домой, но во втором варианте это означало бы снабдить врагов информацией, которой они пока не имеют.
   Наконец он пришел к окончательному решению и твердо прошел мимо собственного дома, в душе вознося молитву Всевышнему, чтобы дети не увидели его и не выбежали навстречу, раскрывая незнакомцу то, что от него должно быть скрыто. Ни на одно мгновение в голове Брансона не возник вопрос — почему его преследователь делает свою работу так небрежно? Если бы он задуматься об этом, то сразу же понял бы, что вся слежка имела лишь одну цель — заставить его запаниковать и тем самым выдать себя.
   По счастью, на дальнейшем пути ему не попалось ни одного знакомого, встреча с которым поставила бы под угрозу столь глубокий обходной маневр. Только один раз он заметил вдали фигуру молодого Джимми Линдстрома, но очень удачно избежал встречи с ним, свернув на боковую улицу. А тяжелые шаги продолжали греметь позади.
   На другом конце своей улицы Брансон заметил полицейского, прислонившегося к столбу. Вид этого человека заставил его на мгновение остановиться — а затем он понял, что судьба послала ему исключительно удачный выход из сложившейся ситуации.
   Ускорив шаги, он подошел к полицейскому и сказал:
   — Этот здоровенный детина преследует меня вот уже полчаса. Мне это очень не нравится. Я боюсь, что он хочет ограбить меня.
   — Что это за парень? — спросил полицейский, взглянув вдоль улицы.
   Брансон обернулся, но преследователя уже нигде не было видно.
   — Я слышал, как он повернул за мной еще у того угла.
   Полицейский со свистом втянул воздух сквозь сжатые губы и сказал:
   — Ну давайте пройдем туда.
   Они вместе подошли к углу. Парня из буфета нигде не было видно.
   — Вы уверены, что вас действительно кто-то преследовал? Может быть, вам это просто показалось?
   — Вполне уверен, — ответил Брансон.
   — В таком случае он свернул в одну из боковых аллей или зашел в какой-нибудь дом.
   — Возможно. Но я знаю почти всех жителей здешних мест, а этого типа увидел впервые.
   — Это ничего не значит, — отрезал полицейский. — Люди приезжают и уезжают. Если бы я стал подозрительно разглядывать каждое новое лицо, я бы поседел уже лет десять назад.
   Он внимательно осмотрел Брансона:
   — У вас что, с собой большая сумма денег?
   — Да нет…
   — Где вы живете?
   — Вон там, — указал Брансон.
   — Знаете, мистер, вам лучше отправиться домой и забыть о случившемся. Я некоторое время понаблюдаю за вашим домом. А вы, если что-нибудь случится, сразу же вызывайте полицию. И, пожалуйста, успокойтесь.
   — Спасибо, — ответил Брансон. — Извините, что побеспокоил вас.
   Он направился к дому, стараясь сообразить, правильно ли поступил. Этот детина может и сейчас наблюдать за ним издалека, просто присутствие полицейского заставило его быть более осторожным. Хотя, конечно же, этот преследователь вполне мог быть и невинным новоселом в этом районе. А если нет…
   Находиться в бегах или воображать, что тебя преследуют, — все равно что играть в шахматы на время, имея на кону ставку ценой в собственную жизнь. Неправильный ход или малейшая ошибка неизбежно ведут к поражению. Удивительно, как преступники способны вести подобную жизнь месяцами и даже годами, до тех пор пока у них все-таки не наступает нервный срыв.
   Впервые он начал задумываться, сколько еще времени сможет выдержать эту игру и к какому финалу она приведет.

   Дороти встретила его с видом заботливой жены:
   — Рич, у тебя такое разгоряченное лицо, а на улице сегодня очень холодно.
   Брансон поцеловал супругу:
   — Я очень спешил, не знаю даже почему. Просто хотелось быстрее попасть домой.
   — Спешил? — Дороти удивленно нахмурилась и глянула на часы. — Но ты пришел минут на семь позже обычного. Неужели опоздал поезд?
   Брансон едва удержался, чтобы не подтвердить эту догадку. Соврать столь же просто, как и разоблачить ложь. Вопросы продолжали нанизываться на нить. Что же делать? Как вести себя со своей собственной женой. Он очень не хотел начинать врать ей — по крайней мере, до тех пор пока ситуация не станет совсем безвыходной.
   — Нет, дорогая. Просто я остановился поговорить с полицейским.
   — Неужели это заставило тебя бежать, как сумасшедшего? В конце концов, обед всегда может подождать несколько минут, ты же знаешь, — она положила свою изящною руку на его щеку. — Рич, ты мне говоришь правду?
   — Правду о чем?
   — О себе. Ты действительно чувствуешь себя хорошо?
   — Да, конечно. Я сейчас вообще в зените. И на работе дела наладились.
   — А голова у тебя не болит? И озноба нет?
   — С чего это ты вдруг задаешь такие вопросы? — искренне удивился Брансон.
   — Ты весь буквально горишь, я тебе это уже сказала. И вид у тебя какой-то необычный. Я это очень хорошо чувствую. Я ведь прожила с тобой довольно долго, достаточно, чтобы определить, когда у тебя что-то не в порядке…
   — Хватит придираться ко мне, — огрызнулся он, тут же остро пожалев о собственной резкости. — Извини, дорогая, у меня сегодня был довольно тяжелый день. Сейчас я умоюсь, прочищу голову, тогда она будет работать немного лучше.
   По дороге в ванную в его голове крутилась мысль о том, что все это с ним уже было. Нервозное возвращение домой, раздражающие вопросы Дороти, резкий ответ и бегство в ванную. Но не может же это продолжаться из вечера в вечер, неделю за неделей! Он рассчитывал, что у него еще есть время, но теперь и на этот счет появились серьезные сомнения.
   Раздевшись до пояса, он осмотрел свой локоть. Синяк и подсохшая царапина еще были заметны, но место ушиба больше не саднило. Шишка на голове тоже уменьшилась. В конце концов, это падение оказалось не слишком серьезным.
   Скоро он присоединился ко всей семье за обеденным столом. Но сегодня прием пищи проходил в непривычной тишине. Даже щенок вел себя необычно тихо. Над домом будто бы нависла какая-то темная туча, присутствие которой ощущали все, хотя никто еще ее не видел. Через некоторое время напряжение стало просто невыносимым. Тишина нарушалась лишь короткими вопросами и такими же короткими ответами, но разговор был вымученным и фальшивым, и все прекрасно понимали это.
   В эту ночь в постели Дороти не могла успокоиться около часа. Она ворочалась с боку на бок и наконец прошептала:
   — Рич, ты спишь?
   — Нет, — ответил он, понимая, что он не смог бы ее обмануть, притворившись спящим.
   — Может быть, тебе стоит взять неделю отпуска?
   — Мне еще далеко до отпуска.
   — Разве ты не можешь попросить одну неделю авансом?
   — Зачем?
   — Тебе надо отдохнуть, это пойдет на пользу и тебе самому, и твоей работе.
   — Слушай… — начал он, но тут же постарался прогнать раздражение прочь, так как ему в голову действительно пришла идея. — Я посмотрю, как буду чувствовать себя утром. А сейчас давай спать, ладно? Уже очень поздно.
   Она дотронулась до его щеки и нежно погладила.

   За завтраком она снова вернулась к этой идее.
   — Возьми себе внеочередной отпуск, Рич, — сказала Дороти. — Другие же делают это, если чувствуют себя хоть немного уставшими. Почему же ты не можешь? Ты ведь не железный.
   — Но я и не устал слишком сильно.
   — И не стоит этого дожидаться. Небольшой отдых сделает тебя совсем другим, вот увидишь.
   — А почему другим? Каким другим? — спросил он.
   — Ты будешь ко всему относиться гораздо спокойнее, чем сейчас, и перестанешь быть таким издерганным, — убеждала его жена. — Я знаю, что работа для тебя главнее всего, но поверь — здоровье еще важнее.
   — Никто еще не умирал от работы.
   — То же самое говорил Джефф Андерсен своей жене, помнишь?
   Брансон кивнул, но возразил:
   — Удар, который разбил Джеффа, не обязательно был следствием его работы. У многих людей случается такое.
   — Возможно, это и так, — охотно согласилась жена, — но, может быть, и нет.
   — Посмотри на меня, — сказал Брансон раздраженно. — Ты уговариваешь меня не нервничать, а сама только тем все утро и занята, что действуешь мне на нервы.
   — Рич, но мы же муж и жена. Мы должны заботиться друг о друге. Если не я, то кто же еще?
   — Хорошо, — сказал он. — Извини меня Он встал из-за стола, нашел свою шляпу и портфель. Поцеловав Дороти на крыльце, Брансон сказал: — Я еще обдумаю весь этот разговор в поезде. С тем он и уехал.

   Все это продолжалось еще четыре дня: попытки уйти от назойливых расспросов на работе и продолжительные споры с Дороти дома. На следующий вечер верзила опять преследовал его до самого дома, но со следующего дня Брансон начал менять маршрут и в конце концов отвязался от непрошеного попутчика. Однако поскольку каждый раз обходной маршрут был длиннее обычного, ему пришлось возвращаться домой все позже и позже. А это опять значило объяснение с женой и все большее волнение с ее стороны. Он видел, как беспокойство Дороти постоянно растет и как она прилагает все усилия, чтобы скрыть это.
   На работе было еще труднее. Несмотря на то что Брансон изо всех сил старался казаться вполне нормальным и обычным, люди, хорошо его знавшие, были крайне удивлены резкой переменой в его поведении. Они с подозрением смотрели на него, когда он делал неожиданные промахи или не сразу соображал, о чем идет речь. Многие начали обращаться с ним так, как обращаются с больным или с человеком, который вот-вот заболеет.
   Четвертый день оказался самым худшим. В отделе появился незнакомый рослый человек с цепким взглядом и все время околачивался недалеко от Брансона. Не заметить эту слежку было практически невозможно — человек вел ее почти в открытую. Но так как никто не может попасть в институт без разрешения властей, это означало, что соглядатай имел на то разрешение.
   Боже правый, но не могли же эти ищейки так быстро напасть на его след! Ведь прошло целых двадцать лет, двадцать долгих лет! Неужели они уже выяснили, что он и есть убийца, и теперь держат его под постоянным наблюдением просто для того, чтобы собрать достаточно доказательств его виновности? В конце концов Брансон решился заговорить об этом с Поттером во время обеда.
   — Ты не в курсе, что это за парень болтается у нас в отделе и целый день ничего не делает?
   — Насколько я понимаю, это детектив.
   — Да? И что он здесь ищет?
   — А черт его знает, — безразлично ответствовал Поттер. — Его зовут Рирдон. Я как-то видал его раньше, года полтора назад.
   — Но не у нас в отделе. Я никогда его не встречал.
   — Он таскался по «красной» зоне, — пояснил Поттер, — поэтому ты его и не видел. Он появился вскоре после того, как пропал Хендерсон. Все думали, что это новый сотрудник, взятый на место Хендерсона, но он просто некоторое время болтался вокруг, ничего не говоря и ничего не делая, а потом убрался восвояси. А может быть, он просто приставлен следить за нами, чтобы никто не валял дурака на работе. Они там, в Вашингтоне, всерьез думают, что мы совсем обленились и разучимся даже ловить мышей, если за нами время от времени не приглядывать.
   — Значит, детектив, — задумчиво повторил Брансон. — Болтается без дела, курит сигарету за сигаретой и ничего не говорит. Даже вопросов не задает.
   — А тебе еще и вопросы нужны?
   — Нет…
   — Тогда чего ты дергаешься?
   — Меня просто раздражает, что какой-то соглядатай дышит мне в спину.
   — А меня это совсем не трогает, — сказал Поттер. — У меня совесть чиста.
   Брансон бросил взгляд на Поттера и поджал губы. На этом их разговор и закончился.
   Он знал, что еще один такой день ему просто не выдержать. Теперь острые глаза преследуют его и на работе, по дороге домой надо избегать встречи с верзилой, а дома опять придется объясняться с Дороти. В голове постепенно созрело отчаянное решение: Дороти права, ему срочно надо брать отпуск.
   Когда рабочее время кончилось, Брансон отправился в отдел кадров, отыскал там Маркхэма и сообщил ему:
   — Очень сожалею, что явился без предупреждения, но мне надо бы взять недельку отпуска без содержания. Лучше прямо с завтрашнего дня.
   — А почему без содержания?
   — Хочется потом отгулять полный отпуск.
   На лице Маркхэма появилось выражение сочувствия:
   — Неприятности дома? Заболел кто-то из детей?
   — Нет, мои все в порядке, — он судорожно начал искать подходящую причину. Черт возьми, похоже, теперь всю оставшуюся жизнь ему придется раз за разом подыскивать подходящие причины и объяснения. — Просто неприятности у родственников. Я съезжу навестить их, улажу все дела и сразу же вернусь обратно.
   — Это не предусмотрено установленным порядком, — сказал Маркхэм, покусывая губу.
   — Знаю, но я не стал бы просить, если бы не было крайней необходимости.
   — Да, я понимаю.
   Маркхэм немного подумал, потом потянулся к телефону и коротко переговорил с Кейном. Потом вновь повернулся к Брансону:
   — Кейн не возражает, значит, Лейдлер тоже возражать не будет. В таком случае со мной все в порядке. Значит, исчезаешь на неделю? Хорошо, я отмечу это в твоем формуляре.
   — Огромное спасибо. Я очень тебе благодарен.
   Уже на выходе из отдела он столкнулся с Рирдоном, а оказавшись на улице, через окно увидел, что тот беседует с Маркхэмом. По спине пробежал ставший уже привычным холодок, и Брансон машинально прибавил шаг. Встреченный им по дороге случайный знакомый подвез его на машине почти до дому. Это позволило Брансону хотя бы на один вечер забыть о верзиле и прибыть к своему крыльцу вовремя. Возможно, к нему снова вернулась удача. Он сможет лучше обдумать происходящее и выработать новую тактику действий — если, конечно, обстановка не станет меняться к худшему.
   Его возвращение раньше обычного срока вызвало у домашних радостное оживление. Брансон почувствовал, как все были удручены и обеспокоены его мрачным настроением. Дети радостно шумели вокруг него, а щенок не только повизгивал, но от полноты чувств даже напрудил на коврик у дверей. Дороти улыбалась, потом взглянула на часы и кинулась на кухню.
   — Я должен буду ненадолго уехать, дорогая.
   Она замерла, продолжая держать в руке сковородку.
   — Ты хочешь сказать, что взял отпуск, как я тебе советовала?
   — Увы, нет! Я бы на стал проводить отпуск один, без тебя и детей. К сожалению, это совсем не отпуск. Но, может быть, так и лучше.
   — А что же тогда?
   — Меня отправляют в командировку. Всего на неделю, но это станет хорошей переменой обстановки и в какой-то мере отдыхом.
   — Я очень рада. Это как раз то, что тебе надо. — Она поставила сковородку на стол и накрыла ее крышкой. — И куда же они тебя посылают?
   Куда?
   До этого момента он и не задумывался о том, как будет отвечать на этот вопрос. Все, что ему хотелось, это как можно быстрее уехать отсюда, от всех этих соглядатаев, детективов, института — словом, просто найти укромное местечко, спрятаться там, все хорошенько обдумать и прийти к какому-нибудь спасительному решению.
   Куда?
   Она ждала ответа и уже начинала чувствовать заминку мужа.
   — Бельстон, — ответил он в мрачном отчаянии.
   Брансон не мог сказать, почему он назвал это местечко. Имя, которое он ненавидел, сорвалось с языка помимо его воли.
   — Где это?
   — Небольшой городок на Среднем Западе.
   Он торопливо постарался предупредить дальнейшие вопросы:
   — Я пробуду там дня четыре. На самолете не полечу: отправлюсь поездом, буду качаться в кресле и любоваться окрестным пейзажем. В этом безделье и отдохну. — Брансон выдавил из себя улыбку, очень надеясь, что она выглядит натурально. — Поездка, конечно, скучная, если едешь один. Жаль, что мы не будем вместе.
   — Это ты к чему? В любом случае, мы не сможем оставить детей на неделю, предоставив самим себе. Или ты хочешь сказать, что их следует забрать на это время из школы? Не будь утопистом!
   Дороти снова погрузилась в работу по кухне, но ее настроение заметно улучшилось.
   — Это очень хорошо, что ты куда-то едешь, Рич. Хорошо питайся, хорошенько выспись и ни о чем не беспокойся. И тогда ты вернешься домой вполне отдохнувшим и посвежевшим.
   — Слушаюсь, доктор, — с деланным послушанием отозвался он.
   Но вернуться куда? Он может вернуться только в опасную зону. Не будет ли это бессмысленным шагом — вернуться туда, где он больше не в состоянии жить?
   Таким образом, за эту неделю он должен найти место, где сможет начать новую, анонимную жизнь. Место, где за ним больше не станут неусыпно наблюдать чужие зоркие глаза, где за спиной не будут звучать тяжелые шаги. Но это еще не все. Ему придется найти способ внезапно и не оставляя следов переселить к себе Дороти и детей. То есть придется рассказать жене хотя бы часть правды, а это ставит новую проблему — как она воспримет его историю.
   Но иной альтернативы не было. В противном случае ему придется просто покинуть семью и оставить ее на съедение детективам.
   Нет, такого он не сделает ни в коем случае. Да, это огромный риск — связывать себя семьей в таких обстоятельствах. Но он никогда не бросит жену и детей, самых родных ему в этом мире людей, — конечно, если его не вынудят к этому совсем уж чрезвычайные обстоятельства.
   К примеру, таким обстоятельством может оказаться смертный приговор.

4

   Утром он выехал из дома на такси, взяв с собой всего один чемодан. Дороти стояла на дороге около их машины и улыбалась ему на прощание. Она собиралась везти детей в школу, а сами дети прыгали на лужайке перед домом и махали ему руками. Брансону в голову пришла мысль, которая чуть было не повергла его в панику: он подумал, что если его арестуют в ближайшие четыре дня, то это может быть последним разом, когда он видит их веселыми. Повернувшись на заднем сиденье такси, он не отрывал взгляда от своего дома, пока машина не завернула за угол.
   Такси остановилось у местного отделения банка, и водитель подождал, пока Брансон снимет со своего счета некоторое количество денег. Большая сумма для него была бы удобней, но осложнила бы жизнь Дороти, если их воссоединение вдруг задержится. Он должен был идти на компромисс между своими неотложными нуждами и нуждами Дороти в будущем — хотя за время их совместной жизни на банковском счету скопилась солидная сумма.
   Затем они доехали до станции. Водитель высадил Брансона и уехал, оставив его вертеть головой в опасливых поисках знакомых лиц. По счастью, никого из знакомых поблизости не оказалось, за что Брансон был очень благодарен судьбе. Он приехал сюда на час позже обычного, и это спасло его от любопытствующих взглядов.
   До города он добрался без каких-либо происшествий. В суете миллионной толпы ему быстро удалось затеряться, как крупице песка в кузове самосвала. У Брансона не было никакого плана действий, у него имелось только желание избавиться от всех своих преследователей и попытаться найти выход из постепенно сжимающегося круга. Явившаяся на дне сознания смутная мысль подсказывала, что если он будет постоянно переезжать с места на место, его не так-то просто будет найти. Главное — делать это без всякой системы, без заранее продуманного плана.
   Он бесцельно бродил до тротуарам с чемоданом в руке, пока внезапно не осознал, что ноги вынесли его к главному вокзалу. Только тут он понял, что какая-то часть его мозга, продолжая работать совершенно независимо, уже просчитала новый этап маршрута. Казалось странным, что в его подсознании сохранились отделы, способные работать спокойно и даже без паники. Брансон никогда не имел достаточно времени для самоизучения, а потому и не задумывался над тем, что все волнующие человека проблемы будоражат только поверхностную часть его мозга, в то время как более глубокие слои, в ведении которых находится не восприятие информации, а ее анализ, всегда остаются спокойными, как при кабинетной работе.
   Во всяком случае, сейчас он руководствовался командами, получаемыми откуда-то из глубины сознания. Брансон вошел в здание вокзала, направился к кассе и совиными глазами уставился на кассира, как будто ожидая, что тот сам предложит ему нужный маршрут. Ведь нельзя же потребовать у железнодорожного служащего билет в самое тихое место на этом свете, где не властвуют закон и правосудие…
   Брансон уже раскрыл рот, как вдруг с ужасом осознал, что чуть было не произнес имя того самого городка, которое назвал Дороти, когда судорожно подыскивал ответ на вопрос, куда он едет.
   Та часть его мозга, которая продолжала работать ясно, как часы, остановила это слово на полпути к губам. Если они начнут искать тебя, подсказала она, то очень быстро проследят весь твой путь до города и начнут наводить справки о тебе на всех автобусных и железнодорожных станциях, пока в конце концов не нападут на след. До этого кассира они тоже доберутся, и он им все расскажет. Конечно, мимо него в день проходят сотни людей, но существует масса методик помочь человеку освежить свою память. Кассир может запомнить тебя по самой малюсенькой детали, и тогда он расскажет полиции все, что знает, — а это может быть очень и очень много. Никогда не рискуй без нужды. Большинство из людей, сидящих за решеткой, оказались там благодаря неоправданному риску.
   Брансон купил билет до города, который находился на расстоянии трех четвертей пути от места, куда он хотел попасть. Положив билет в карман, он поднял чемодан, повернулся и почти столкнулся с высоким худощавым человеком с коротко подстриженными волосами и пронизывающим взглядом.
   — А, мистер Брансон! — деланно улыбнулся Рирдон. — Едете отдыхать?
   — По официальному разрешению, — ответил Брансон, собрав в кулак всю свою волю. Ведь люди время от времени имеют право отдохнуть?
   — Конечно, конечно, — согласился Рирдон, уставившись на чемодан Брансона с таким видом, будто мог пронзить его взглядом насквозь и рассмотреть содержимое. — Желаю вам приятного времяпровождения.
   — Ради этого и еду, — ответил Брансон, чувствуя, что в нем закипает злоба. — А вы-то что здесь делаете?
   — То же, что и вы, — улыбнулся Рирдон. — Отъезжаю. Интересно, нам случайно не по пути?
   — Не знаю, — отпарировал Брансон. — Я не имею понятия, куда вы направляетесь.
   — А разве это имеет значение? — философски заметил Рирдон, отказываясь обижаться на замечание Брансона. Потом он взглянул на вокзальные часы и бросился к кассе. — Извините, мне надо спешить. Думаю, мы еще увидимся.
   — Может быть, — согласился Брансон, не выражая восторга по поводу этой идеи.
   Он сел в поезд, слегка успокоившийся, но все же встревоженный неожиданной встречей с Рирдоном. Сознание оставалось чистым и незамутненным, но мысли прыгали резвей, чем кошка на углях. Встретить этого парня здесь — это уже совсем не похоже на совпадение. Однако, проходя через перронный контроль, Брансон быстро и незаметно обернулся — в этот момент никакого Рирдона поблизости не было.
   До отправления поезда оставалось десять минут. Эти минуты Брансон провел очень беспокойно, в любой момент ожидая появления нежелательного попутчика. Если Рирдон следит за ним, то у него должен быть соответствующий документ и ему не составит труда выяснить и название станции, до которой Брансон взял свой билет, соответственно, и взять билет на тот же поезд. Этого Брансону хотелось меньше всего. Хуже всего будет, если у Рирдона хватит наглости взять место в том же вагоне. Провести несколько часов в компании сыщика за беседой, в ходе которой нельзя расслабиться ни на минуту и требуется постоянно обдумывать каждый свой ответ… Он с волнением глядел в окно, но так и не увидел, сел ли Рирдон в этот поезд.

   Прибыв на станцию назначения, Брансон некоторое время бесцельно бродил по городу, пытаясь выяснить, нет ли у него за спиной слежки. Никаких признаков «хвоста» ему обнаружить не удалось. Перекусив в небольшом кафе и совершенно не почувствовав вкуса пищи, он еще немного поболтался по городу, а затем вернулся на станцию. Насколько можно было определить, никто за ним не шел и никто не околачивался у входа на перрон в ожидании его появления.
   — Мне надо попасть в Бельстон, — сказал он в кассе.
   — С этим городом нет железнодорожного сообщения, — сообщил кассир. — Ближайшая к нему станция — Хенбери, она находится всего в двадцати четырех милях от Бельстона. Оттуда вы сможете добраться до нужного места автобусом.
   — Большое спасибо. Тогда дайте мне, пожалуйста, билет до Хенбери, — согласился он. — Не подскажете, когда отходит ближайший поезд?
   — Вам очень повезло. Поезд отходит через пять минут. Девятый путь, рекомендую вам поторопиться!
   Схватив билет, Брансон галопом бросился к девятому пути. Он заскочил в поезд и не успел еще занять свое место, как состав тронулся. Это принесло ему громадное удовлетворение: если его действительно преследовали и он не смог этого обнаружить, то такой поспешный отъезд наверняка помог стряхнуть «хвост».
   На нем лежало проклятие из прошлого, делавшее настоящее столь же мрачным и беспросветным. Брансон не мог избавиться от ощущения, что его продолжают преследовать и за ним неусыпно наблюдают чьи-то недобрые глаза. Эти всезнающие глаза окружают его со всех сторон, они видят правду, они вопрошают его…
   Почему я убил Элайн?
   Когда в его голове мелькнул этот вопрос, он сразу почувствовал холод в животе. По каким-то непонятным причинам именно теперь у него перед глазами встали картины прошлого, и они были необыкновенно яркими, ярче, чем когда-либо. Наверное, это происходило потому, что его сознание на данный момент не было занято близкой угрозой.
   Теперь он мог вспомнить ее полное имя: Элайн Лафарж. Да, так ее и звали. Как-то она сама объяснила ему, что ее первое имя происходит от обычного Эйлин, а фамилия напоминает о французских родственниках. У нее была замечательная фигура, которую она всячески стремилась подчеркнуть. Пожалуй, это и все. Еще можно сказать, что у нее были темные волосы и темные глаза. И она была совершенно бездушна. Расчетлива и бездушна. Старая ведьма в молодом облике.
   Она имела на него почти гипнотическое влияние. Тогда ему не было и двадцати и он был вдесятеро большим дураком, чем когда-нибудь до или после этого. Она объявила, что будет использовать свой контроль над ним на все сто процентов, пока он будет набивать себе цену, то есть получать образование. А потом он кончит колледж, найдет себе работу и начнет зарабатывать хорошие деньги. До этого времени ему была предназначена роль горящего желанием влюбленного идиота, мечтающего когда-нибудь получить в награду ее тело. Время от времени она требовала подтверждения того, что ее влияние над Брансоном остается твердым и неослабным. А он покорно представлял ей такие подтверждения, желая и ненавидя ее одновременно.
   Но в конце концов он все-таки взорвался. Она вызвонила его и позвала в Бельстон, просто на один день, желая помахать перед глупым жирным карасем наживкой, но с условием, что наживка останется в недосягаемости для рыбки. Она хотела просто вытереть об него ноги и в двадцатый раз убедиться, что он принадлежит ей и душой, и телом. В этом-то и крылась ее ошибка: вызвать его тогда и туда. Что-то в нем лопнуло, что-то оторвалось от сердца, и его ненависть переступила границу критической массы. Он приехал в Бельстон, отправился с Элайн на прогулку — и проломил ей череп кирпичом, а затем зарыл тело под тем самым деревом.
   Должно быть, тогда он был совсем сумасшедшим.
   Подробности этой истории всплыли в его памяти так живо, как будто это было вчера, а не двадцать лет назад. Брансон увидел ее бледное лицо, сведенное судорогой от боли, вывалившуюся из выреза платья пышную белую грудь и тоненькую алую струйку, вытекающую из-под темных волос. Эта струйка так шла по цвету к ее ярко накрашенным губам!
   Он до сих пор чувствовал ту ярость, которую вложил в удар, и живо представлял себе энергию, с которой судорожно выскребал в песке яму, чтобы спрятать тело, одновременно поглядывая на дорогу, где могли появиться нежданные свидетели. Брансон уложил труп между корней и замаскировал могилу вырезанными неподалеку кусками дерна, постаравшись как можно тщательнее скрыть следы своего преступления.
   А потом последовал долгий период умственных тренировок, которыми он приучал себя забыть эту историю, похоронить ее на самом дне памяти. И самодисциплина ученого победила — ему удалось убедить себя, что ничего этого не было. Женщины по имени Элайн Лафарж просто никогда не существовало в природе, а сам он даже не знал о городке под названием Бельстон.
   На какое-то время ему удалось изгнать ужасные воспоминания из головы. С тех пор прошли многие годы. Но сегодня Брансон вспомнил это преступление столь же явно и с такими мельчайшими подробностями, как будто с момента удара кирпичом прошли не годы, а минуты или часы. А ведь даже для того, чтобы вспомнить полное имя Элайн, ему потребовалось какое-то время. Но как он ни старался, ему все равно не удавалось воспроизвести в своей памяти вид Бельстона — этот городок сливался со множеством других маленьких населенных пунктов Среднего Запада, в которых он когда-нибудь побывал. В прошлом Брансон немало поездил по американской глубинке и видел очень много одноэтажных провинциальных городков, поэтому ему было трудно отделить один от другого. Кроме того, он и сейчас не мог понять, почему Элайн выбрала тогда именно Бельстон.
   Ко всему прочему, он так и не мог вспомнить — чем его так приворожила Элайн? А ведь он должен бы помнить это очень хорошо, в мельчайших подробностях, потому что именно здесь и лежало начало его преступления. И все равно история его влюбленности начисто стерлась у Брансона из памяти. Насколько он помнил свою юность, он отнюдь не превосходил в юношеских безумиях своих товарищей по колледжу или университету, никогда не был мартовским котом и ни до, ни после этого случая ни в кого не влюблялся без памяти! Почему же история с Элайн так повлияла на него, что он решился на убийство? Для этого должна была существовать особая причина! Может быть, когда-то он сделал что-то такое, что могло сломать его будущую карьеру — и Элайн знала об этом и держала молодого Брансона в своих цепких руках?
   Но он не мог найти в глубинах своей памяти даже намека на это событие. Что же тогда могло случиться? Кража? Вооруженное ограбление? Растрата или подлог? Брансон снова прокрутил перед мысленным взором свое детство и юность, с пеленок до двадцати лет — но не вспомнил ничего, что могло бы отдать его во власть бесстыжей бабы. Насколько можно было доверять его памяти, кроме мелких детских проступков, таких, как синяк под глазом у соседского мальчишки или разбитое мячом окно, за ним не числилось.
   Он откинулся на спинку сиденья и устало потер лоб: длительное нервное напряжение иногда играет странные шутки с памятью, он слыхал об этом от своих коллег. Иногда Брансону казалось, что где-то внутри его сознания есть маленький чердачок, в котором прячется безумие. Наверное, тогда он все-таки был не настолько нормален, как ему кажется теперь…
   Когда поезд прибыл в Хенбери, было уже темно. Брансон снял комнатку в небольшой привокзальной гостинице, но спал беспокойно, постоянно ворочаясь и вздрагивая во сне. Утром он позавтракал с тяжелой головой и без аппетита. Первый автобус на Бельстон отходил в девять тридцать. Он решил ехать на этом автобусе, оставив свои чемоданы в гостинице.
   Автобус привез его в Бельстон в десять пятьдесят утра. Брансон несколько раз прошелся по главной улице взад и вперед, но так и не смог вспомнить эти места. Впрочем, это его не слишком удивило: за двадцать лет вид населенного пункта может измениться так же, как меняется за этот срок внешность человека. Иногда знакомые городки становятся совершенно неузнаваемыми — особенно когда сносятся старые дома, а на их месте вырастают новые, пустыри застраиваются, а на месте старых помоек появляются чистенькие зеленые скверы. За двадцать лет хутор может вырасти в деревню, деревня превратиться в уютный городок, а городок стать шумным и оживленным городом.
   На его взгляд, Бельстон теперь был провинциальным городком с населением около четырех тысяч человек. Он оказался больше, чем ожидал Брансон. Впрочем, трудно сказать, почему он считал Бельстон таким маленьким городишком — видимо, память о первом визите сюда тоже была надежно укрыта где-то в глубинах подсознания.
   Какое-то время он бродил по улицам, не зная, что делать дальше. Он даже не мог понять, почему внутренний страх привел его именно сюда. Возможно, это был тот самый пресловутый инстинкт, который вопреки всякой логике должен гнать преступника на место совершенного преступления. Действительно, Брансон очень хотел вновь взглянуть на это место, хотя совершенно не мог вспомнить, где оно находится — к югу, к северу или к востоку от города. А может быть, как раз на том самом месте, где он сейчас стоит?
   В его памяти осталось только пригородное шоссе — абсолютно такое же, как и множество других дорог в этой стране. Прямое шоссе с двухсторонним движением, хорошо заасфальтированное, с молодыми деревцами по краям, высаженными с интервалом в пятьдесят футов. Вокруг расстилались хлебные поля, колосья были высотой примерно по колено человеку. Одно дерево он помнил особенно хорошо — то, под которым пришлось рыть яму для того, чтобы спрятать труп жертвы. Он запихнул туда тело головой вперед. Туфли никак не хотели помещаться в дыре, и их удалось замаскировать, только притащив несколько больших кусков дерна.
   Да, это произошло где-то в пригороде Бельстона. По крайней мере, должно было произойти именно там. Но далеко ли от города — в одной миле, в пяти, в десяти? И в каком именно направлении? Этого он не знал тоже. И ничто не могло подсказать ответ.
   Видимо, придется выяснять, где были обнаружены кости, о которых болтал шофер из привокзального буфета. Город, несомненно, должен знать о таком событии. Но как выудить из обывателей подробности, не вызвав у них чрезмерных подозрений и не напоровшись на ответные любопытствующие вопросы?
   Немного подумав, Брансон остановил такси. Он назвался бизнесменом, который ищет место для небольшой фабрики за городом, и водитель, которого заработок интересовал гораздо больше, чем цель поездки, провез его по всем пригородным дорогам в радиусе десяти миль от окраины Бельстона. Увы, это стало напрасной тратой времени. Ни одной из дорог он так и не смог узнать.
   Когда машина вернулась на место, откуда началось путешествие, Брансон осторожно сказал шоферу:
   — Мне советовали посмотреть одно место среди полей, около шоссе, по краям обсаженного деревьями через равные интервалы. Где бы это могло быть?
   — Не знаю, — пожал плечами водитель. — Мы проехали по всем местным дорогам, которые идут вблизи городи. Других асфальтированных дорог здесь нет. Я не знаю обсаженной деревьями дороги ближе, чем в десяти милях в другую сторону от города, в направлении Хенбери. Могу отвезти вас туда, если хотите.
   — Нет, спасибо, — поспешно отказался Брансон. — Мне определенно говорили про Бельстон.
   — Тогда они что-то напутали, — предположил шофер. — Эти советчики всегда что-нибудь напутают.
   На этом глубокомысленном рассуждении они и расстались.
   Ну, положим, дорогу могли расширить, а деревья — спилить. Существует вероятность, что он уже проехал сегодня мимо этого места, но просто не смог его узнать. Нет, вряд ли. Шофер, чей рассказ так напугал его, совершенно определенно говорил о дереве, которое склонилось над дорогой и уже готово было упасть. То есть, по крайней мере, это дерево сохранилось. Следовательно, и другие деревья тоже должны были остаться на месте или же их спилили совсем недавно. Но во время поездки он нигде не увидел следов только что спиленных деревьев.
   Брансон еще несколько раз прошелся взад и вперед по главной улице, рассматривая магазины, кафе и гостиницы и стараясь получить хоть какую-то зацепку для своей памяти. Бесполезно. Все оставалось столь же незнакомым, как и в любом другом незнакомом городе. Но если это действительно так, если он никогда не бывал здесь, значит, он просто неправильно запомнил название города. Значит, это был не Бельстон, а какое-то местечко с очень похожим названием. Например, Бельстаун, или Бельсфорд, или даже Бейкертаун. — «Это был Бельстон» — настаивала его память.
   Очень странно. Память говорила одно, а глаза утверждали другое.
   Память сообщала:
   «Именно сюда ты приехал, чтобы убить Элайн».
   А глаза говорили:
   «Этот город тебе знаком так же, как Сингапур или Серингапатам».
   А затем началось самое плохое: сознание Брансона разделилось надвое. Одна из этих антагонистических половин твердила:
   «Помни, полиция ищет доказательства преступления! Будь осторожен!»
   Другая ей возражала:
   «Да черт с ней, с полицией. Ты должен доказать это хотя бы для себя. Вот в чем все дело».
   — Шизофрения, — со вздохом вынес он диагноз самому себе. Это объясняло сразу все. Он жил и живет в двух различных мирах, где его правая рука не знает, что делала и делает левая. Но тогда Брансон-ученый не может отвечать за деяние Брансона-убийцы.
   Может быть, это и есть спасение? Сумасшедших не посылают на электрический стул, их отправляют в желтый дом, в дом для умалишенных.
   Спасение?
   Нет, лучше уж смерть!

   Полный мужчина в дверях небольшого магазинчика обратился к нему, когда Брансон прошел мимо в шестой или седьмой раз:
   — Вы что-нибудь ищите, мистер?
   На этот раз Брансон не колебался. Умение легко придумывать правдивые истории приходит с практикой, а за последнее время у него была очень большая практика. Он сразу же сообразил, что история должна в целом повторять ту, что была рассказана шоферу такси. Люди в маленьких городках часто сплетничают между собой, и несовпадение может вызвать излишнее подозрение.
   — Я ищу место для маленькой фабрики за городом, только вот никак не могу отыскать что-нибудь подходящее. Видно, мне что-то напугали, когда описывали то место…
   — Вы хотите построить фабрику в Бельстоне? — переспросил толстяк и сощурил глаза, изображая тем самым глубокую задумчивость.
   — Нет, в пригороде.
   — А что за место? Если вы мне его опишите, я думаю, что смогу вам помочь.
   Брансон, насколько мог, описал местечко с деревьями и добавил:
   — Мне говорили, что недавно одно из этих деревьев подмыло потоком воды и оно упало на дорогу.
   Это был очень рискованный шаг. Брансон с волнением ждал ответа, внутренне опасаясь, что вот сейчас его собеседник воскликнет: «Ах, это там, где нашли скелет этой бедной девочки!»
   Но, к его величайшему удивлению, мужчина отрицательно покачал головой:
   — Нет, такое могло случиться у нас только лет пятьдесят назад.
   — Что вы этим хотите этим сказать?
   — Я живу здесь уже пятьдесят лет и за это время не могу припомнить никаких наводнений и подмытых деревьев.
   — Вы в этом уверены?
   — Куда уж больше! Уж вы-то можете мне поверить.
   — Может быть, в таком случае мне рассказывали совсем про другой Бельстон?
   — Сомневаюсь, — возразил толстяк. — Я никогда не слышал о другом Бельстоне. По крайней мере, в этом полушарии.
   Брансон пожал плечами, стараясь выглядеть как можно равнодушнее:
   — В таком случае мне ничего не остается, как только вернуться и проверить эту информацию снова. Поездка оказалась пустой тратой времени и денег.
   — Не повезло, — посочувствовал собеседник. — А почему бы вам не попробовать обратиться в контору Кастера по продаже недвижимости? Это в Хенбери, и они там знают все поля и фермы в радиусе ста миль.
   — А это идея. Огромное вам спасибо!
   Он вернулся на автобусную остановку в полной растерянности. В столь маленьком городке, как этот, убийство, пусть и очень давнее, должно было стать знаменательным событием и вызвать массу разговоров. А уж шофер такси непременно вспомнил бы о нем, когда они проезжали мимо того места, где под корнями обнаружили кости. И толстяк, услышав об упавшем дереве, должен был тут же выложить все детали происшествия, как они были описаны в полицейской хронике местной газеты. Но никто из них о подобном событии даже не заикнулся.
   И тут Брансону в голову пришла светлая мысль. Ведь местные газеты должны содержать все городские новости! Из них можно почерпнуть исчерпывающую информацию о происшествии, при этом не рискуя привлечь чье-либо внимание. Он готов был волосы на себе рвать от того, что сразу не подумал о такой возможности. В полном смысле слова уголовник-любитель! Вместо того чтобы дрожать и метаться из стороны в сторону, ему с самого начала надо было обратиться к газетам.
   Вряд ли заметки в местных газетах могли содержать сообщение о его приметах, особенно если полиция только-только напала на его след. Но статья о находке под корнями поваленного дерева вкупе с изложением всех возможных версий и туманным сообщением о грядущих действиях полиции должна была появиться там непременно.
   Брансон огляделся и вежливо обратился к старику, сидящему на соседней скамейке:
   — Мистер, не подскажете ли вы, где здесь редакция местной газеты?
   — У нас нет такого заведения. Мы читаем «Хенбери газетт», она выходит по пятницам.
   Подошел автобус. Брансон сел в него и устроился у окна. Напротив, в дверях магазинчика, все еще стоял толстяк и со скучающим любопытством наблюдал за автобусом. Скорее всего, если полиция станет его расспрашивать, он сможет дать точное описание внешности Брансона, а также сообщит время его появления и отъезда из города. Этот человек производил впечатление достаточно наблюдательного и не упустит никакой подробности.
   Господи, почему другие люди обладают такой хорошей памятью, а он абсолютно ничего не может вспомнить?

   Если его преследователи докопаются до этой поездки в Бельстон, то это может оказаться серьезной уликой. Возможно, что он допустил серьезную ошибку, отправившись сюда. Может быть, ему не следовало давать волю своим подсознательным порывам. Когда начнутся допросы, это путешествие станет тяжелой гирей на чаше обвинения.
   «Очень хорошо. Допустим такой вариант, что вы ни в чем не виноваты. Допустим, что вы вообще не понимаете, о чем мы говорим, и никогда не были знакомы с Элайн Лафарж. Тогда почему вы пустились в бега? Почему вы покинули свой дом и помчались неведомо куда?»
   «Я никуда не бегал. Мне не от кого бежать. Я просто решил недельку отдохнуть от работы. Я очень устал, и мне был нужен отдых».
   «Это вам сказал ваш доктор?»
   «Нет. Я не обращался к врачу».
   «А почему не обращались? Если вы действительно устали, то доктор выдал бы вам бюллетень с рекомендацией отдыха, и все было бы намного проще, не так ли?»
   «Ну, я не настолько устал… Я этого не утверждал — не надо приписывать мне лишнее».
   «А вам не стоит нас учить. Лучше давайте прямые ответы на прямые вопроса. Вам ведь нечего скрывать, не так ли?»
   «Да».
   «Вот и отлично. Вы сказали, что очень устали и хотели немного отдохнуть?»
   «Да. Закон ведь это не запрещает?»
   «Вы сами поставили себе этот диагноз и сами прописали лекарство?»
   «Да. Я не вижу здесь нарушения закона».
   «Поверьте, мы гораздо лучше вас знаем законы. А теперь ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: не кажется ли вам странным, что вы решили отдохнуть как раз в тот момент, когда мы напали на ваш след? И почему вы не могли отдохнуть дома, вместе с женой и детьми?»
   «Вряд ли бы это принесло пользу».
   «Что вы хотите этим сказать?»
   «Мое состояние беспокоило их, а это в свою очередь беспокоило меня. Это был магический круг, и, пытаясь посвятить в свои проблемы семью, я только ухудшал положение. Чем хуже я себя чувствовал, тем хуже сказывалась на мне их тревога. В конце концов я решил, что единственным правильным решением будет отдохнуть где-нибудь в мирном спокойном местечке, не посвящая в это семью».
   «Например, в таком местечке, как Бельстон?»
   «Раз я уехал из дому, мне надо было куда-то двигаться и где-то остановиться, не так ли? Я мог поехать куда угодно, и я выбрал это городок».
   «Вы сами сказали, что могли ехать куда угодно. Страна большая, но все-таки вы выбрали именно Бельстон. Как вы можете это объяснить?»
   «Да никак. Просто выбрал, и все…»
   Возможно, именно здесь он сорвется, начнет кричать, и они обменяются многозначительными взглядами, давая друг другу понять, что жертва наконец-то загнана в угол. Он будет изо всех сил стараться доказать свою невиновность, а на самом деле лишь подтвердит все их догадки.
   «Я не могу сказать, почему я поехал именно туда. Я находился на грани нервного срыва и просто не мог рассуждать логически. Я двигался, куда глаза глядят, считая, что эта поездка поможет мне. То, что я оказался в Бельстоне, — не более чем случайность».
   «Так и никак иначе?»
   «Да».
   «Вы совершенно случайно приехали именно в Бельстон?»
   «Совершенно верно».
   «Вы вполне в этом уверены?»
   «Да».
   Далее последует волчья улыбка.
   «Когда вы уезжали из дома, то сказали жене, что едете именно в Бельстон».
   «Неужели?»
   Торопливое, лихорадочное обдумывание ответа.
   «Неужели она так сказала? Наверное, она ошиблась…»
   «Ваши дети тоже слышали это».
   Молчание.
   «Они что, тоже ошиблись, а? Неужели все трое ошиблись совершенно одинаково?»
   «Возможно, я действительно говорил что-то подобное. Я совершенно не помню этого. Возможно, название этого города сидело у меня в голове, и я произнес его, не думая».
   «И таким образом, вы отправились в Богом забытый уголок, про существование которого вряд ли подозревает большинство ваших соседей. А вот именно вы о нем знали. Вы сами только что сказали, что это название сидело у вас в голове. И как же оно пришло вам в голову? Как вы узнали о существовании этого места?»
   «Не знаю».
   «Насколько нам известно, оно не является вашей родиной, вы никогда здесь не жили и женились совсем в другом месте. Ваша жена родом тоже не отсюда. Таким образом, у вас с этим местом нет ничего общего. Так что же побудило вас поехать именно сюда?»
   «Я вам уже несколько раз повторил: я совершенно не знаю, почему я поехал именно в этот город».
   «В таком случае, почему вы лгали об этой поездке?»
   «Я никому не говорил никакой лжи. Я сообщил об отъезде только своей жене. Вы сами это только что сказали».
   «Не берите в голову, что мы говорили. Подумайте лучше о своих словах. Вы сказали Маркхэму, что у ваших родственников стряслись какие-то неприятности, а вашей жене про это ни словом не обмолвились. Жене вы сказали, что едете в Бельстон в командировку, но ваше руководство это полностью отрицает. Вы сказали шоферу такси и владельцу магазина, что ищете место для фабрики, а на самом деле болтались, по вашим собственным словам, без всякого дела».
   «Я не хотел, чтобы Маркхэм знал о том, что я устал».
   «А почему вы этого не хотели?»
   «Я не хотел, чтобы он подумал, что я выбился из ритма. Я не хотел демонстрировать свою слабость».
   «Согласитесь, что это звучит не слишком убедительно. Вполне нормально, когда служащий признается, что устал и что ему нужен отдых. Как правило, ему этот отдых предоставляют. Только за этот год десять процентов персонала вашего учреждения воспользовались таким внеочередным отдыхом. Почему вы вдруг решили, что станете исключением?»
   Молчание.
   «А как вы прокомментируете сказку, которую рассказали своей жене? Мужчины, как правило, не лгут симпатичным женам без основательных к тому причин».
   «Дороти и так уже была чересчур взволнована моим состоянием. Я не хотел усугублять ее беспокойство».
   «Хорошо. Значит, вы поехали в Бельстон искать место для фабрики — или, по крайней мере, сказали, что ищете. У нас есть два свидетеля на этот счет. Вы действительно хотели завести собственное дело? И что за производство вы хотели там организовать? Почему вы выбрали Бельстон, где нет даже железной дороги?»
   «Эти люди ошиблись».
   «Что, оба сразу?»
   «Да».
   «Неужели они страдают такими же галлюцинациями, как ваша жена и дети? Странно, почему это все окружающие вас не понимают или понимают совершенно неправильно?»
   Ответа нет.
   «Медицинская экспертиза показала, что девушка была убита ударом тяжелого тупого предмета. Из всех, кого мы подозревали, вы являетесь единственным, у кого была такая возможность. Мотивы, судя по всему, тоже. Преступление было совершено двадцать лет назад, за это время вы успели сделаться любящим отцом, примерным мужем и благонадежным гражданином. Вы стали прямо-таки образцом респектабельности».
   Молчание.
   «Согласитесь, странное совпадение: ваша усталость проявилась как раз в тот момент, когда история с убийством внезапно выплыла наружу. И еще большее совпадение — вы почти сразу же, неожиданно для окружающих и втайне от семьи взяли на работе кратковременный отпуск. И куда же вы поехали? В Бельстон, на место убийства!»
   Молчание.
   «Хватит валять дурака, Брансон! Мы и так уже потеряли достаточно времени. Давайте посмотрим фактам в лицо. Новость о находке тела заставила вас перепугаться, поскольку к тому были вполне основательные причины. Вы решили проверить все на месте и выяснить, напала ли полиция на чей-нибудь след, а если напала, то на чей? Пока вы этого не сделали, вам не спалось».
   Молчание.
   «Мистер Брансон, вы достаточно выдали себя сами, поэтому имеющиеся улики удовлетворят любого судью. Ваша единственная надежда — чистосердечное признание. По крайней мере, это может спасти вашу жизнь».
   Тишина, пристальный взгляд, потом небрежный взмах руки.
   «Уведите его. Пусть посидит и поразмышляет в одиночестве, пока сюда не прибудет его адвокат».
   Брансону не составило труда представить себе этот ужасный диалог, в котором ему была предназначена роль загнанной в угол крысы. Неужели все будет именно так? Когда он подумал об этом, его прошиб холодный пот, а сердце забилось, подобно обезглавленной курице под топором мясника.

5

   Но к тому времени, как автобус достиг Хенбери, это неприятное чувство прошло. Он сумел убедить себя в том, что праздное предчувствие и реальность — совершенно разные вещи. Будущее может находиться в руках Господа, но не в слишком живом воображении, а худшие предчувствия не обязаны сбываться. Если же они и сбудутся, то в свое время и никак не раньше.
   Брансон довольно быстро нашел редакцию «Хенбери газетт», которая располагалась буквально в нескольких ярдах от отеля, где он остановился. Войдя в редакционный вестибюль, он спросил худого юношу с болезненного цвета лицом, уныло сидящего за прилавком:
   — У вас есть старые номера газет?
   — Смотря насколько старые.
   — За последние недели.
   — Пожалуйста. Сколько вам нужно?
   — Дайте мне, пожалуйста, дюжину, — сказал Брансон, немного подумав.
   — Вы хотите двенадцать экземпляров последнего номера?
   — Нет. Я хочу последние двенадцать номеров, по одному экземпляру каждый.
   Парень хмыкнул, но подобрал номера, свернул их в рулон и перевязал веревкой. Брансон расплатился и возвратился к себе в номер. Он закрыл дверь, сел за стол у окна и начал изучать газеты, страница за страницей, колонка за колонкой, не пропуская ничего.
   Газета была еженедельной, то есть эти двенадцать номеров охватывали период в последние три месяца. Они сообщали о пожаре и нескольких ограблениях, о кражах машин, одном самоубийстве где-то за городом и о перестрелке по пьяному делу, но ничего экстраординарного в Хенбери, Бельстоне и их окрестностях за последние месяцы не произошло.
   Это могло иметь два объяснения. Шофер мог рассказывать о преступлении, совершенном в совсем другом месте. Такой оборот событий порождал у Брансона надежду, что его собственный грех имеет шанс остаться нераскрытым.
   С другой стороны, рассказанная шофером история вполне могла оказаться чистой правдой, без всяких ошибок, и просто произойти гораздо раньше. Правда, тот парень имел такой вид, будто пережил все это совсем недавно: несколько дней или в крайнем случае неделю назад. Из подслушанной истории определенно следовало, что все это рассказывается по живым следам.
   У Брансона закружилась голова. До этого момента он считал, что у властей было еще слишком мало времени, чтобы выследить его. Но если останки Элайн были обнаружены более трех месяцев назад, то полиция вполне может уже висеть у него на пятках. Вполне возможно, что в этот момент они уже дотошно расспрашивают несчастную Дороти.
   «Куда, говорите, он поехал? В Бельстон? А где это? Джо, попробую связаться с тамошней полицией. Скажи им, что надо задержать человека по фамилии Брансон. Передай им все приметы. Если это не ложный след, то его следует взять немедленно».
   Брансон сидел в своем номере, борясь с сомнениями. С того момента как он услышал разговор в буфете, он то и дело ударялся в панику. И вот теперь он пытался не поддаться ей в очередной раз. В его воображении уже звучали голоса полицейских, переговаривающихся с Бельстоном или Хенбери и сообщающих его приметы для ареста. День или два назад от одной такой мысли Брансон бросился бы наутек и без оглядки — но не сейчас. Он просидит здесь до утра и попробует еще раз проанализировать создавшуюся ситуацию.
   Ему просто необходимо дождаться здесь утра, так как редакция «Хенбери газетт» сейчас уже наверняка закрыта, то есть более старые номера газеты он не сможет получить до завтрашнего утра. Та часть его мозга, которая боролась с паникой, убеждала: надо трезво оценить ситуацию и не уезжать отсюда, пока не удастся окончательно убедиться в том, что его ищут — либо не ищут, а преступление так и осталось похоронено навечно. Для такой цели можно и рисковать.
   Бросив газеты в урну, он вернулся в кресло, потер подбородок и решил, что перед обедом стоит побриться. Брансон открыл свой чемодан и уставился в него о подозрением. Вещи были все так же аккуратно уложены, ничего не пропало. С самого отъезда он был очень аккуратен с их упаковкой и, подобно всем людям такого склада, мог с первого взгляда определить, заглядывал ли в его чемодан посторонний. Вещи лежали почти, но не совсем так, как он их уложил. Брансону вдруг показалось, что кто-то опорожнил чемодан, а потом заново сложил все на место.
   Он не был в этом уверен на все сто процентов, но все равно это походило на тщательный и грамотный обыск. И что же они искали? При данных обстоятельствах можно было дать только один ответ: они искали доказательства. Вор не стал бы столь аккуратно паковать чемодан снова. Скорее всего, он просто бы разбросал вещи по всему номеру, срывая свою злость на то, что ничего ценного в чемодане не оказалось. Только официальные органы должны были стараться скрыть свое деяние.
   Он проверил замки на предмет взлома, но замки чемодана работали легко и четко. Может быть, он все-таки ошибся? Что, если чемодан просто растрясло в дороге и лежащие в нем вещи слегка сдвинулись со своих мест? Или же полиция Хенбери уже начала действовать?
   В течение последующих нескольких минут он тщательно осмотрел комнату, пытаясь найти либо окурок, небрежно сброшенный табачный пепел, либо что-нибудь в этом роде, свидетельствующее о пребывании в номере наепрошеных гостей, но ничего подобного не нашел. Ни кровать, ни платяной шкаф не носили никаких признаков обыска. Словом, опасения не имели никаких доказательств — если не считать, что запасной галстук в чемодане был сложен слева направо, а не наоборот, а пара воротничков лежала кончиками вперед, а не назад.
   Брансон боком подошел к окну и, скрываясь за занавеской, долго наблюдал за улицей перед отелем, пытаясь понять, находится ли его жилище под наблюдением. Но это тоже ни к чему не привело. Прохожих было много, но, насколько ему удалось заметить, никто из них не прошел в течение этих двадцати минут мимо отеля дважды и никто не проявил к этому зданию повышенного интереса.
   Конечно, если какие-то сотрудники государственных служб наблюдают за отелем, им не обязательно шляться снаружи. Они вполне могут находиться в самом отеле, сидеть в холле с невинным видом ожидающего человека или болтаться в баре, изображая отдыхающего клерка. Не выдержав, Брансон решил спуститься вниз и самому глянуть, что там происходит. Но единственными посетителями фойе были две молодящиеся леди, которые что-то оживленно обсуждали. Ни одна из них не походила на полицейского сыщика. За стойкой сидел дежурный — очень тощий парень, наверное, способный весь вместиться в одну штанину полицейских брюк. Брансон подошел к нему:
   — В мое отсутствие меня никто не спрашивал?
   — Нет, мистер Брансон.
   — А кому-нибудь показывали мою комнату?
   — Насколько я знаю, нет.
   — Хм…
   — У вас что-нибудь не в порядке? — спросил клерк, подняв глаза.
   — Ничего особенного. Просто у меня такое ощущение, что кто-то побывал в моей комнате.
   — Что-нибудь продало? — спросил клерк, напрягаясь в предчувствии неприятностей.
   — Нет, нет, ничего.
   Служащий заметно расслабился.
   — Может быть, это просто была уборщица?
   — Вполне возможно.
   Брансон в растерянности опустил глаза. Перед его носом оказалась раскрытая гостиничная книга. Она была развернута в сторону дежурного, но Брансон мог вполне четко разобрать последнюю запись. То, что она была вверх ногами, вызвало лишь небольшую задержку в прочтении. И вот теперь он растерянно уставился на книгу, в то время как мозг переваривал страшное сообщение.
   Джозеф Рирдон, комната № 13.
   — Спасибо, — поблагодарил он клерка.

   Быстро поднявшись наверх, Брансон закрылся в своем номере и сел на кровать, судорожно сжимая и разжимая пальцы и пытаясь представить сколько в этом мире может существовать Рирдонов? Наверное, тысяч шесть или семь, может быть, даже десять или больше. В принципе, долговязый шпик с острыми глазами, встреченный им в институте, не обязательно должен быть Джозефом. Он вполне может зваться Дадли, или Мортимером, или еще как-нибудь, только не Джозефом…
   И все равно это было чересчур неприятное совпадение. Точно так же, как случайная встреча с ним на станции перед самым отъездом. А также известие о том, что его чемодан был подвергнут обыску сразу же после того, как этот Рирдон прибыл в отель.
   Какое-то время Брансон размышлял, не оплатить ли счет и уехать. Не уехать совсем из города, а перебраться куда-нибудь в пригород и провести ночь там. Конечно же, это будет не просто. В Хенбери есть всего два отеля, а ходить по улицам в поисках дома, где можно снять жилье, сейчас уже слишком поздно.
   Существовала и другая альтернатива, с которой он поиграл, как загнанная крыса с мыслью самой атаковать терьера. Он может пойти в тринадцатую комнату, постучать в дверь и встретиться лицом к лицу с Рирдоном. Если этот парень окажется ему незнаком, то можно будет успокоится.
   «Извините, я ошибся комнатой».
   Но если это действительно окажется тот самый Рирдон, то у Брансона будет наготове несколько вопросов, которые он ему задаст, как только откроется дверь.
   «Какого черта ты здесь делаешь? На каком основании ты меня преследуешь?»
   Да, эта может сработать. Рирдон не сумеет обвинить его в чем-либо, не имея надежных доказательств. Ведь если бы такие доказательства существовали, то Брансон был бы уже арестован. А если ему до сих пор не предъявили обвинения, значит, улик против него не хватает. Это дает некоторое преимущество, хотя и временное.
   Преисполненный решимости, он вышел в коридор, двинулся к двери с номером тринадцать и решительно постучал в нее. Он был в полной готовности закатить сцену, как только в дверях покажется знакомое лицо. Но ответа не было. Брансон постучал еще, на этот раз более громко и нетерпеливо. Ни звука. Он приложил ухо к замочной скважине — в номере царила тишина. Еще одна попытка достучаться тоже ни к чему не привела, за дверью не было слышно ни звука. Судя по всему, в тринадцатом номере действительно никого не было. Брансон попробовал толкнуть дверь, но она была заперта на ключ.
   В конце коридора послышались шаги. Брансон торопливо метнулся к своей комнате и нырнул в нее, оставив дверь слегка приоткрытой, а сам стал наблюдать за коридором через сохранившуюся щель. Крупный мужчина с большим животом прошел мимо тринадцатого номера и проследовал к выходу. Брансон запер свою дверь, сел на кровати и стал задумчиво смотреть на чемодан.
   В конце концов он подставил под ручку двери стул (для большей безопасности), отошел к окну и начал изучать улицу напротив отеля, стараясь все-таки обнаружить соглядатая — если он там, конечно, есть. Но ничего подозрительного увидеть не удалось, и в итоге Брансон решил лечь спать. Увы, с таким же успехом он мог всю ночь бродить по улице, результат оказался бы тем же самым — уснуть ему не удалось. Он ощутил тоску по Дороти и детям, представлял их в мыслях, пытался догадаться, что они сейчас делают и, прикинуть, когда снова увидит их. Несколько часов он лежал, находясь в каком-то странном состояний, которое можно было определить как нечто среднее между бодрствованием и полубессознательной дремотой. Иногда Брансон погружался в царство кошмарных снов, но малейший посторонний звук из окна заставлял его тотчас всплывать наверх. К рассвету его глаза опухли и стали слезиться, а сам он ощущал себя совершенно разбитым.
   В восемь тридцать утра он был уже в редакции «Хенбери газетт», которая только что успела открыться. В отель Брансон приволок огромную кипу газет, положил их к себе в номер и спустился завтракать. В кафетерии было около дюжины людей, которые ели и мирно общались друг с другом, — среди них не оказалось никого, кто показался бы ему хоть слегка знакомым. Брансон только подумал, что всех их вполне можно было бы назвать Рирдонами — и клерка, и крупного мужчину, и даже обоих старых дев.
   Покончив с завтраком, он поспешил к себе в номер, чтобы быстренько просмотреть все газеты. По газетам он вернулся на год назад, но нигде не упоминалось о его преступлении, и ни в одном номере не было ни слова про находку костей под корнями подмытого дерева. Может быть, полиция по известным только ей причинам решила не давать сообщение в прессу? Но столь долгое молчание тоже казалось маловероятным. А может быть, все это произошло больше года назад и упоминание о происшествии есть в более старых газетах? Или все же шофер говорил о похожем, но другом преступлении?
   Брансон все еще считал, что должен узнать все точно, но не хотел испытывать судьбу методами, которыми этого можно будет добиться. В голову шел только один способ узнать всю правду. Это будет исключительно опасный ход, он даже не был уверен, хватит ли у него смелости пойти на такой шаг. Это будет все равно, что сунуть голову в пасть льву. Идея же была абсолютно проста — он должен пойти в полицию и прямо спросить, в чем его подозревают.
   Но сможет ли Брансон улизнуть от них, если появится там под чужим именем и придумает какую-нибудь правдоподобную историю? Ну, например, он может представиться писателем, который пишет детективные истории и просит у полиции консультаций по какому-нибудь поводу. Например, ему требуются сведения по делу об убийстве. Элайн Лафарж… Нет, это уже слишком! Он хорошо мог представить реакцию полиции на такой поступок.
   Так, а каким образом вы про это узнали? В газетах об этой истории ничего не сообщалось! А откуда вам известно имя жертвы и много такого, о чем мы сами еще не знаем? Нам кажется, мистер, что вы слишком хорошо осведомлены об этом деле, чтобы это не сказалось на вашем здоровье. Только один человек может знать такие подробности — тот, кто сам совершил убийство.
   Затем они задержат Брансона в качестве подозреваемого, довольно скоро установят его настоящее имя, и вот тогда земля вспыхнет у него под ногами. Нет, слишком рискованно и столь же глупо.
   А что, если позвонить им по телефону-автомату? Это идея. Они не смогут сразу же схватить человека, который находится от них на расстоянии нескольких миль, на другом конце медного провода, как бы они того ни хотели. Точно так же они не смогут проследить, откуда он звонит, — если, конечно, Брансон не будет затягивать разговор. Да, постепенно он начал обучаться тем трюкам, которые используют скрывающиеся от закона субъекты. Надо сказать, у них должна быть чертовски трудная жизнь!
   Телефонная будка около автобусной станции представляла собой идеальное место для выполнения его плана. Самая лучшая тактика — узнать, когда отходят автобусы, и сделать звонок перед отправлением двух-трех машин в разные стороны. Как только полиция бросится в погоню за всеми сразу, он спокойно вернется к себе в отель. Без сомнения, полиция догонит все автобусы, но никого задержать не сможет, так как у них не будет даже описания преступника.
   Отлично, он так и сделает. Может, хотя бы на этот раз ему улыбнется удача и он узнает что-нибудь действительно важное. К примеру, если он скажет дежурному по участку, что знает кое-что о тех костях, которые нашли под деревом у дороги, а в ответ на это дежурный заинтересуется, начнет задавать вопросы, попросит подождать детектива, это будет значить, что случилось самое худшее — его преступление обнаружено и полиция ищет след.
   Продумав все свои действия до мельчайших подробностей, Брансон решил, что нет смысла оттягивать выполнение операции, и отправился на станцию — предварительно убедившись, что дверь номера и чемодан надежно закрыты. Он бодро шагал по коридору, когда дверь тринадцатого номера распахнулась прямо перед его носом и из нее вывалился Рирдон.
   Даже не изобразив удивления, Рирдон воскликнул:
   — Ого, вот так встреча…
   Он хотел сказать еще что-то, но не успел — Брансон тут же заехал ему кулаком по зубам, вложив в удар всю свою силу. Это был очень сильный удар: Рирдон сразу же полетел обратно в комнату.
   В отчаянной ярости Брансон бросился за ним вслед и нанес еще один удар, на этот раз в подбородок. Такой хук мог бы свалить с ног человека намного более тяжелого и здорового, чем Рирдон. Но, несмотря на свою худобу, Рирдон оказался весьма крепким малым. Хотя нападение оказалось для него совершенно неожиданным, он сумел удержаться на ногах, развернулся, взмахнул руками и попробовал сгруппироваться.
   Брансон решил полностью использовать свое преимущество и не дать Рирдону никакой возможности сопротивляться. Ярость породила в нем такую силу, о существовании которой он и не подозревал. Отскочив в сторону, нанес противнику еще один сильный удар по горлу. Рирдон издал хриплый, кашляющий звук и начал падать, поднеся руки к лицу. Судя по всему, он хотел что-то сказать — но не мог.
   Брансон нанес ему еще три удара, прежде чем Рирдон упал — упал не резко, а тихо и спокойно, как лишенный человека костюм. Да, он был крепким мужчиной, и чтобы добиться такого результата, Брансону пришлось выложиться не на шутку. Тяжело дыша, ученый склонился над поверженным противником, а затем обернулся назад и заметил, что дверь в номер широко раскрыта. Он подошел к двери и выглянул в коридор. Ни души. Никто не слышал шума короткой схватки, никто не поднял тревогу. Тщательно заперев дверь, Брансон вернулся к лежащему на полу телу.
   Стоя над Рирдоном и глядя на него, он задумчиво потирал костяшки пальцев. Внутри все дрожало от возбуждения, а нервы были натянуты, как стальные струны.
   «Этот парень слишком упорен, — подумал он. — Было бы полным безумием не воспользоваться создавшейся ситуацией, чтобы стряхнуть его с хвоста так, чтобы они вообще потеряли его след».
   Да, сейчас у него была отличная возможность избавиться от Рирдона навсегда. Человека можно казнить за убийство только один раз. Они не смогут посадить его на электрический стул дважды. И в то же время мысль о том, что надо убить Рирдона, никак не могла уложиться в голове Брансона. Он просто не мог сделать это настолько хладнокровно, даже если бы ему заплатили миллион долларов. При наличии какого-то количества времени для самоанализа можно было бы попробовать разбудить в себе убийцу, но как раз времени-то у него не было совсем.
   Рирдон лежал на полу вполоборота, подогнув под себя руку. Пиджак его расстегнулся и под мышкой была видна кобура, из которой торчала рукоять пистолета. Брансон задумчиво посмотрел на пистолет, но трогать его не стал.
   Он нагнулся к чемодану Рирдона и открыл крышку. Внутри находилось с полдюжины наручников, два галстука и прочие необходимые в путешествии вещи. Брансон связал руки и ноги Рирдона галстуком, для верности добавил наручники и вбил в рот кляп. К тому времени, как работа была закончена, Рирдон начал сопеть и потихоньку приходить в себя.
   Брансом быстренько обыскал свою жертву, нашел бумажник и решил внимательнее изучить его содержимое. Бумажные деньги, пара не представляющих интереса писем, несколько расписок, сложенный вчетверо страховой полис на машину. В другом отделении лежало несколько почтовых марок, а в кармашке под целлулоидом на другой стороне бумажника покоилась упакованная в пластик продолговатая карточка. Брансон взглянул на карточку, и волосы у него встали дыбом. На карточке помимо портрета владельца был вытиснен орел, серийный номер и надпись:
   Федеральное правительство
   Соединенных Штатов Америки
   Служба военной разведки
   Джозеф Рирдон
   Во имя всего святого, что общего у военной разведки с обыкновенным убийством? Брансон был ошарашен. Единственное объяснение, пришедшее ему в голову, — причастность убийцы к сверхсекретным правительственным разработкам. Впрочем, это тоже казалось чрезвычайно маловероятным. Насколько он знал, полиция никогда не отдавала никому свои дела, кто бы ни был в них замешан.
   Но что теперь ни говори, ищейка на некоторое время выведена из строя. С этого момента все зависело от того, насколько быстро Брансон сможет исчезнуть из зоны ее досягаемости. Положив бумажник на место, он затащил Рирдона под кровать и опять выглянул в коридор. Там все еще никого но было.
   Брансон вышел из комнаты номер тринадцать и аккуратно захлопнул за собой дверь. Замок негромко щелкнул у него за спиной.
   После этого он заскочил в свою комнату, схватил чемодан, быстро оглядел номер и убедился, что ничего не оставил. Опустившись в фойе, он оплатил счет за постой. Сегодняшний дежурный шевелился так медленно, будто нарочно хотел испытать терпение постояльца. Пока клерк возился с бумагами, Брансон оглядывал фойе на случай присутствия еще какой-нибудь ищейки и со страхом ожидал, что вот-вот наверху будет обнаружен узник тринадцатого номера… Взяв счет, он торопливо расплатился, буквально выскочил на улицу и быстрым шагом направился к автобусной станции. Увы, оказалось, что в ближайшие пятьдесят минут не отходит ни один автобус. Тогда Брансон отправился на вокзал. Но и там в ближайшие полтора часа не появлялось ни одного поезда.
   Это означало непредвиденную и нежелательную задержку. Инстинкт преследуемого подсказал ему, что не стоит задерживаться в Хенбери ни на минуту дольше необходимого. На время он оставил идею звонка в полицию. Можно будет сделать его из любого места, даже отстоящего отсюда на тысячу миль. В принципе, звонок издалека будет даже более осмысленным.
   Теперь главной его задачей было выбраться из города до того, как Рирдон высвободится и власти перекроют все выезды. Брансон решил отправиться пешком по пути того автобуса, который должен будет выйти из города первым. Автобус подберет его в четырех или пяти милях от окраины и таким образом позволит избежать облавы — даже если в ближайшие пятьдесят минут Рирдон сумеет высвободиться и поднять шум. Естественно, первым делом власти отправят патрули на автобусную и железнодорожную станции, а также опросят шоферов такси и водителей грузовиков.
   Брансон быстрым деловым шагом двигался вдоль дороги по направлению к окраине, думая только о том, что до конца дня надо будет позвонить Дороти и узнать, как чувствуют себя она и дети. Кроме того, он выяснит, не интересовался ли кто-нибудь его местопребыванием.
   И опять сказалось отсутствие у Брансона опыта преступника: ему и в голову не пришло украсть машину и быстренько исчезнуть на ней из городка. В первом же большом городе он мог бы украсть другую машину — и так далее. Но за всю свою жизнь он совершил кражу только один раз, в возрасте шести лет, и предметом этой кражи было большое яблоко.
   С другое стороны, если дела обстояли так, как он предполагал, то именно отсутствие опыта давало ему существенное преимущество. С точки зрения полиции все закоренелые преступники действуют чрезвычайно похоже, на каждый шаг сыщиков у них существуют совершенно определенные контрмеры. А вот дилетанты и новички, напротив, чрезвычайно непредсказуемы. Закоренелый рецидивист был бы уже далеко, мчась на чужой машине, неопытный же преступник вместо этого мог сотворить все, что угодно, — вплоть до попытки совершенно незаметного бегства пешком. Вот так Брансон и поступил.

   Поначалу ему серьезно повезло. Минут через двадцать его обогнал изрядно помятый, фыркающий «седан». Машина остановилась сама, и шофер радушно предложил его подвезти. Брансон принял предложение, залез в машину и устроился рядом с краснолицым, красношеим водителем, честно сообщив ему, что просто идет по дороге, дабы убить время и рассчитывает сесть на автобус, когда тот его догонит.
   — А куда ты направляешься-то! — полюбопытствовал краснолицый.
   — Да в любой большой город, — ответил Брансон, похлопав по своему чемодану, чтобы привлечь к нему внимание шофера. — Я хожу по домам.
   — А что продаешь?
   — Страховку.
   Неужели это никогда не кончится: вопросы и необходимость быстро придумывать к ним подходящие ответы?
   — Гнилое дело, — заметил краснолицый с полным отсутствием такта. — Однажды мою жену тоже почти уговорили купить такую штуку. Точно тебе говорю! Я-то ей, конечно, сказал: «Только попробуй! Почему ты хочешь, чтобы я мертвый стоил больше, чем живой?» Говорю же, гнилое это дело — заинтересовать бабу трупом! В этом мире и так достаточно неприятностей, чтобы предлагать кому-нибудь сорвать банк за то, что другой парень сыграет в ящик.
   — Я распространяю страховки против пожаров и ограблений, — попробовал успокоить его Брансон.
   — Ну, это совсем другое дело, мистер. В этом еще имеется свой смысл. Вот у моего дяди из Дикейтора сеновал полыхнул прямо как вулкан. Дядя вообще-то скряга, а тут столько потерял сразу. Я всегда ему говорил…
   Шофер продолжал болтать, пока «седан» кряхтел, подпрыгивал на ухабах и пожирал милю за милей. Шофер успел перечислить и описать в деталях все большие пожары в этом регионе за последние сорок лет и кончил заключением, что страховка от пожаров — это дело стоящее, а вот страховка против ограблении — это не дело, потому что в наших местах очень мало проходимцев.
   — Это ты лучше попытай счастья где-нибудь в другом месте, — посоветовал он. — У нас даже жулики не задерживаются надолго.
   — Должно быть, хорошо жить в таком уголке, — предположил Брансон. — А как насчет убийств? Такое у вас бывает?
   — Да, случается. Но чаще всего из-за баб или спиртного. Вот только что копы раскрыли одно из таких дел.
   — Это какое же! — навострил уши Брансон, рассчитывая хоть теперь услышать что-нибудь стоящее.
   — Да это случилось лет восемь-десять назад, — охотно ответил краснолицый. — Старика Джефа Боткинса нашли здорово избитым. Он так и умер, ничего не сказав. Полиция искала одного сезонника, но его и след простыл. Так и не нашли.
   — А что с той девочкой, которую обнаружили под деревом у дороги?
   Краснолицый тут же переключил все свое внимание с шоссе на Брансона.
   — Какой девочки?
   — Может быть, все это, конечно, только слухи, — как можно более безразлично ответил Брансон. — Просто насколько дней назад я слышал, как два парня говорили, что где-то возле Бельстона нашли под деревом скелет девушки.
   — Это когда же?
   — Да я не знаю. Может быть, неделю назад, а может — насколько месяцев. Похоже было, что парень говорит о чем-то, что случилось совсем недавно.
   — Выдумал он все это, — определенно заявил краснолицый.
   — Может быть, и так.
   — Если бы у нас такое произошло, известие разлетелось бы по округе на добрую сотню миль, как степной пожар, — заверил водитель. — В этих местах любят поговорить. Во всяком случае, я бы уж точно об этом услышал!
   — А так вы ни о чем не слышали?
   — Нет, мистер. Вы, наверное, просто что-то не так поняли из разговора того парня.
   В это время машина въехала в городок — поменьше, чем Хенбери, но побольше, чем Бельстон. Краснолицый шофер взглянул на пассажира:
   — Ну, как тебе местечко?
   — Вполне подойдет, если дальше не едете.
   — Я могу провезти еще около сорока миль. Но тогда тебе останется еще миль двадцать, чтобы добраться до ближайшего города.
   — Наверное, мне лучше поехать с вами. Может быть, там мне повезет и кто-нибудь подбросит дальше.
   — Ты думаешь, что здесь ничего заработать не удастся?
   — Сказать по правде, я очень устал от маленьких городков. Я думаю, мне лучше добраться до большого города.
   — Не могу тебя за это судить, — ухмыльнулся краснолицый. — А что, ваша контора вас машинами не снабжает?
   — Снабжает, но я оставил свою дома, жене.
   — А у нее есть на тебя страховка?
   — Конечно, есть.
   — Женщины! — презрительно воскликнул шофер, наклонившись вперед. — Им лишь бы что-нибудь хапнуть. Все заберут, что мужчина имеет.
   Он замолчал, покусывая нижнюю губу, и, пока машина тряслась через весь город, более не проронил ни слова. Увеличивающееся расстояние от Хенбери вполне устраивало Брансона, который считал: чем дальше, тем лучше.
   Шофер продолжал молчать, очевидно, раздосадованный жадностью слабого пола. Они отъехали от города миль тридцать, и до цели путешествия краснолицего оставалось всего десять миль. В этом месте дорога выходила на прямое широкое шоссе, на котором впереди маячили две машины. Когда «седан» приблизился к ним, от одной из машин отделилась фигура в форме и встала посередине дороги. Это был патрульный полицейский, который поднял руку, приказывая машине остановиться.
   Один из стоящих на обочине автомобилей зафырчал и двинулся с места, в то время как «седан» свернул к обочине.
   — Ну и что теперь? — буркнул себе под нос краснолицый.
   Рядом с первым патрульным появился второй. Они подходили к «седану» осторожно, с двух сторон, всем своим видом выдавая, что их больше интересуют пассажиры, а не машина.
   Заглянув внутрь машины, тот полицейский, который был повыше, спросил:
   — А, привет, Вильмер. Как делишки?
   — Так себе, — ответствовал краснолицый, не выразив особой радости. — И какого рожна вам надо на этот раз?
   — Не суетись, Вильмер, — посоветовал другой. — Мы кое-что ищем, — он сделал жест в сторону Брансона. — А это что за парень?
   — А вам-то что?
   — Он едет с тобой, не так ли?
   — Как видишь. Ну и что с того?
   — Слушай, Вильмер, давай-ка будь разумным, а? Я — не твоя жена, так что попридержи язык и ответь нам на пару вопросов. Где ты откопал этого парня?
   — Я подобрал его на окраине Хенбери, — признался краснолицый.
   — Подобрал, да? — патрульный с интересом посмотрел на Брансона, то же сделал и его напарник. — Мистер, вы слишком подходите под описание человека, которого мы ищем. Как вас зовут?
   — Картер.
   — И чем вы занимаетесь?
   — Я страховой агент.
   — Это так, — подтвердил краснолицый, радуясь тому, что он тоже что-то может сказать. — Мы с ним об этом говорили. Я рассказал ему, как тот ханыга чуть было не уговорил мою Мейзи поставить на мои косточки.
   — Значит, Картер? — задумчиво произнес первый патрульный, не обращая внимания на болтовню краснолицего. — А как ваше имя?
   — Люциус, — автоматически ответил Брансон, совершенно не понимая, из какого закоулка памяти выскочило это имя.
   Эти данные поколебали уверенность допрашивающих. Они переглянулись и вновь принялись рассматривать Брансона — очевидно, сравнивая его вид с описанием, полученным по радио.
   — И что вы делали в Хенбери?
   — Продавал страховки, — криво улыбнулся Брансон. — Точнее, пробовал этим заняться.
   В последнее время у него уже очень хорошо получалось вранье. Оказывается, для этого надо было просто держать себя в руках, да еще немного попрактиковаться. Но все же он здорово сожалел о новом занятии: по своей природе Брансон ненавидел ложь.
   — У вас есть какие-нибудь документы? — спросил тот полицейский, что был пониже ростом.
   — Думаю, что нет. В смысле, нет с собой. Я оставил все документы дома.
   — И ни в чемодане, ни в бумажнике? Никаких писем, карточек, счетов и страховок?
   — Извините, нет.
   — Весьма странно для человека, который находится в пути, да еще и по работе. Никаких бумаг на его имя, — низенький полицейский поджал губы и бросил многозначительный взгляд на своего напарника. — Я думаю, вам лучше выйти из этой машины, мистер Картер, — сказал он, открывая дверцу и делая властный жест рукой. — Нам хотелось бы получше познакомиться с вами и с вашими вещами.
   Брансон вылез из машины. В голове его билась мысль: «Ну вот, это случилось!» Краснолицый, нахмурившись, сидел за рулем. Коротышка-патрульный вытащил из машины чемодан и раскрыл его прямо на дороге, в то время как высокий стоял в нескольких ярдах за спиной Брансона, держа руку на рукояти пистолета. Бежать бесполезно. Полицейский всадит ему пулю в спину, не успеет он преодолеть и пяти ярдов.
   — Ваш бумажник пожалуйста.
   Брансон протянул свой бумажник. Патрульный тщательно осмотрел его содержимое и расплылся в довольной улыбке.
   — Люциус Картер, жди больше! Это и есть тот парень, Ричард Брансон! — Он махнул рукой краснолицему. — Поехал отсюда!
   Краснолицый со злостью захлопнул дверцу и заорал в открытое окно:
   — Раскомандовались тут! Это моя машина! Я купил ее на свои денежки! И как налогоплательщик я могу…
   Высокий патрульный наклонился к окну и сказал прямо в лицо краснолицему — очень медленно и очень тихо:
   — Двигай отсюда, Вильмер… Ты уже большой и умный мальчик… Ну!
   Краснолицый одарил Брансона и полицейских убийственным взглядом, нажал на газ, обдав их всех клубом пыли и бензина.
   — Садитесь в машину, мистер, — сказал коротышка, указывая Брансону на патрульный автомобиль.
   — В чем вы меня обвиняете? Я хотел бы это знать!
   — Вам все расскажут в участке, — отрезал патрульный. — Мы имеем право задержать вас на двадцать четыре часа под любым предлогом. Так что успокойтесь и садитесь в машину.
   Решив больше не спорить, Брансон залез в полицейскую машину. Коротышка тоже сел сзади, рядом с ним. Высокий занял место водителя, щелкнул выключателем рации и сообщил в микрофон:
   — Номер девятый, Хили и Грег. Мы только что подобрали Брансона. Сейчас его привезем.

6

   В участке их отношение к нему было по меньшей мере странным. С ним обращались бесцеремонно, но в то же время без той грубости, с которой принято относиться к людям, чья виновность очевидна. Складывалось такое впечатление, что полицейские совершенно не представляли, кто он такой — то ли похититель чертежей атомной бомбы, то ли кандидат на получение медали Конгресса. После тщательной проверки его личности, они дали ему поесть и отвели в камеру, не задавая больше никаких вопросов.
   Все, что он получил в ответ на свои вопросы, заключалось в одной-единственной фразе:
   — Молчите и ждите.
   Рирдон прибыл через три часа. На его верхней губе белела нашлепка медицинского пластыря, больше никаких повреждений видно не было. Ему предоставили маленький кабинет, где он терпеливо ждал, пока приведут Брансона.
   Оставшись один на один, они без всяких эмоций оглядели друг друга. После продолжительного молчания Рирдон сказал:
   — Я полагаю, вы прекрасно понимаете, что мы можем обвинить вас в обычном нападении на человека?
   — Пусть будет так, — пожал плечами Брансон.
   — Почему вы это сделали? За что, черт возьми, вы набросились на меня?
   — Чтобы научить вас заниматься своими делами, а не совать нос в чужие.
   — Понятно. Вам не нравилось, что я все время попадался вам на глаза.
   — Конечно. А кому это понравится?
   — Ну, большинство людей ничего против этого не имеют, — сказал Рирдон. — А с чего бы им иметь претензии? Им нечего скрывать. А вот что скрываете вы?
   — Ваша работа, вот и выясняйте.
   — Именно этим я сейчас и занимаюсь. А вы не хотите мне что-нибудь сказать?
   Брансон не ответил, тупо уставившись в стену. Об убийстве речи пока не шло. Это было единственной хорошей новостью. Но, может быть, Рирдон бережет самое вкусное напоследок, причмокивая своими разбитыми губами в предвкушении удовольствия? Садист, играющий с жертвой в кошки-мышки.
   — Может быть, я смогу вам помочь? — продолжил Рирдон спокойно и безэмоционально. — Поверьте, я действительно хочу помочь вам.
   — Очень мило с вашей стороны, — ответил Брансон.
   — Но очень трудно помочь, когда не знаешь, в какой именно помощи нуждается человек.
   — Держи карман шире, — скривился Брансон.
   Рирдон возразил:
   — Это не водевиль, Брансон. Это очень серьезное дело. Вы вляпались в дурную историю, и вам требуется срочная помощь. Вы должны рассказать нам все подробности.
   — Спасибо, но я способен самостоятельно уладить все свои дела.
   — Сбежав от работы, дома, семьи? Это не очень-то эффективный способ.
   — А вот это уж мне судить.
   — И мне тоже. — Рирдон повысил голос. — Поверьте, я смогу докопаться до правды любым способом.
   — До какой правды? — спросил Брансон с сарказмом. — Я всего лишь взял небольшой отпуск и оформил его как положено. Это было вполне законно, и с тех пор, насколько мне известно, закон еще не менялся.
   Рирдон глубоко вздохнул:
   — Как видно, вы не хотите мне доверять. В таком случае мне придется отвезти вас обратно. Думаю, остальные вопросы мы обсудим по дороге домой.
   — Вы никуда не повезете меня, — возразил Брансон. — Нападение на человека не является таким уж серьезным преступлением.
   — Данное обвинение вам еще не предъявлено, и не будет предъявлено, — любезно сообщил Рирдон. — Это будет совсем уж последний день, когда я прибегну к помощи закона из-за удара по зубам. Вы поедете со мной совершенно добровольно, по собственному желанию, или же…
   — Или же что?
   — Или мне придется официально возбудить в отношении вас дело об измене родине и разглашении государственной тайны. И вот тогда мы посмотрим, как вам это понравится.
   Брансон побагровел и, наклонившись вперед, почти прокричал:
   — Я не предатель!
   — А никто и не говорит, что вы предатель.
   — Вы только что сами это сказали.
   — Ничего подобного я еще не сказал, — возразил Рирдон. — По крайней мере, пока. На данный момент у меня нет оснований подвергать сомнению вашу лояльность. Но я вполне могу и покривить душой. Так что учтите — чтобы выяснить, что же вы скрываете, я готов пойти на самые грязные трюки.
   — Вы хотите сказать, что не остановитесь и перед ложным обвинением?
   — Вы поняли совершенно правильно. Мне нельзя оставлять ни одной неиспользованной возможности.
   — И в то же время вы говорите, что желаете помочь мне?
   — Конечно!
   — В таком случае я могу сделать только два вывода: вы либо сумасшедший, либо считаете таковым меня, — ответил Брансон.
   — Насколько я могу судить, вы действительно находитесь не в лучшем душевном состоянии, — согласился Рирдон. — Если это действительно так, то я хочу знать, что с вами произошло.
   — Зачем?
   — Потому что вы не первый и, насколько я могу судить, не последний человек, с которым это случилось.
   Брансон прищурил глаза:
   — О чем это вы?
   — О помешанных. Я говорю об умных и талантливых людях, поведение которых вдруг неожиданно становится чрезвычайно странным. Добавлю, что таких людей уже достаточно много. Пора с этим кончать.
   — Я не понимаю, о чем вы говорите, и не хочу это понимать. Если вы считаете, что человек, взявший отпуск из-за того, что ему очень нужно отдохнуть, является сумасшедшим, то у вас самого не все в порядке с психикой.
   — Но вы не просто взяли отпуск.
   — Да?
   — Если бы вы хотели по-настоящему отдохнуть, то взяли бы с собой жену и детей.
   — У меня складывается впечатление, что вы гораздо лучше меня знаете, что мне надо делать, а чего делать не надо, — сухо заметил Брансон. — И чем же, по вашему мнению, объясняется мое поведение?
   — Вы бежите от чего-то. Или, может быть, за чем-то. Но более вероятно первое.
   — Убегаю от чего?
   — Именно это я и хотел бы от вас услышать, — сказал Рирдон, не отрываясь взгляд от собеседника.
   — Увы, это ваша теория, а не моя. И вы сами откапываете подтверждения для нее. Словом, либо вы рассказываете мне все, что знаете сами, либо наш разговор становится бессмысленным.
   Нахмурившись, Рирдон посмотрел на часы.
   — Я не могу оставаться здесь еще на день из-за пустых словопрений. Через двадцать минут отходит наш поезд, и мы еще имеем шанс успеть на него, если выйдем прямо сейчас.
   — Да, но для этого вам придется тащить маня волоком. И, может быть, тогда я тоже смогу возбудить против вас дело о нанесении телесных повреждений.
   — Пустая надежда. Любой компетентный адвокат скажет вам, что судиться с правительством бесполезно. Кроме того, я знаю, что делаю. В случае необходимости я могу прибегнуть и к закону.
   — Ну, хорошо. Поехали.
   Брансон встал на ноги, голова у него слегка кружилась. Об убийстве Элайн Лафарж пока не было сказано ни одного слова. Манера поведения Рирдона была угрожающей — но возможные обвинения, на которые он намекал, относились совсем к другой области.
   Если человек преднамеренно и обдуманно убил женщину, то это является обычным преступлением, рассматриваемым в гражданском суде. Но здесь в дело вмешались военные власти. И при этом они откровенно намекают на безумие обвиняемого.
   Интересно, что бы все это значило?

   Когда поезд уже мчался вдоль пригородных полей и садов, Рирдон опять возобновил разговор:
   — Послушайте меня, Брансон. Я буду с вами предельно откровенным. Ради Христа, постарайтесь тоже снизойти до этого уровня. Я могу сказать, почему мы так заинтересованы в вас. А вы в ответ сообщите мне, что вы скрываете, что заставило вас податься в бега.
   — Я не нахожусь в бегах.
   — Сейчас — безусловно, нет. С тех самых пор, как вы мне попались. Но до этого вы прятались от всех, как заяц от лисы.
   — Вовсе нет. Это просто ваши домыслы.
   — Давайте, поразмышляем вместе. Если мы будем продолжать сталкиваться лбами, то ничего, кроме синяков, не получим. Я хочу вам напомнить то, что вы, как мне кажется, забыли. А именно — что сейчас идет война. Пока еще без выстрелов, но это все равно война, Иначе вам и вашим коллегам не было бы необходимости так усиленно работать над еще более новым и более совершенным оружием.
   — Ну и что из этого следует?
   — Холодная война в любой момент может превратиться в горячую. Даже война без выстрелов ведется весьма жесткими способами. Каждая сторона старается вывести из строя лучшие головы на стороне противника — либо купить их, либо просто уничтожить. Мы теряем людей, лаборатории, идеи. Они тоже. Мы покупаем кое-какие их головы. И они покупают наши. Вы понимаете, о чем я говорю?
   — Понимаю. Старая песня.
   — Ну, хоть она и старая, а популярная, — согласился Рирдон. Он наклонился к Брансону и прищурил глаза. — Оружием в этой войне являются подкуп, шантаж, воровство, соблазнение и убийство — словом, все, что помогает достичь цели. Это происходит с обеими сторонами. Главная идея этой борьбы — как можно больше отнять у противника и как можно меньше потерять самому. При этом первая составляющая столь же важна, как и вторая. Я специализируюсь на второй. Это моя работа. Задачей нашего отдела является отражение покушений врага на мозги страны.
   — Я не услышал ничего нового или удивительного, — пожал плечами Брансон. — Мне чертовски обидно, что человек не может взять отпуск, не будучи заподозрен в попытке продать врагу свои служебные секреты.
   — Вы слишком упрощаете ситуацию, — покачал головой Рирдон. — Существуют два основных способа ослабить противника. Во-первых, это попытаться использовать его умы для своей пользы. Во-вторых, если первое не удается, можно попытаться помешать противнику использовать его собственные интеллектуальные ресурсы. По принципу — ни себе, ни людям. Вы понимаете, что я имею в виду? А теперь представим, что вы слишком лояльны, чтобы продать секреты. Что враг должен делать в этом случае?
   — Ну, и что же?
   — Он попытается вывести вас из строя. Если он не в состоянии воспользоваться вашей головой, то пусть и другие этого не смогут.
   — Чушь. Я не стою такой нежной заботы.
   — Вы считаете, что солдата не стоит посылать на поле битвы? Конечно, если рассматривать его как одиночку, то реальное значение такого солдата окажется ничтожным. Но если их будут сотни, тысячи, десятки тысяч — то здесь уже можно будет вести речь об успехе или неуспехе кампании.
   Рирдон сделал паузу, чтобы его слова лучше уложились у Брансона в голове. Затем он продолжил:
   — Лично я вряд ли стал бы беспокоиться о каком-то отдельно взятом Брансоне, но забота о судьбах сотни Брансонов входит в мои служебные обязанности.
   — Ну, у вас есть хотя бы одно утешение, — усмехнулся Брансон. — Моя голова еще достаточно крепко держится на плечах.
   — Как вы прекрасно понимаете, я имею в виду несколько иное. Голова, которая вдруг перестала работать, становится потерянной для своей страны. Это уже жертва в необъявленной войне, причем жертва достаточно серьезная. В наш век удары, наносимые по научному потенциалу страны, являются чрезвычайно опасными.
   — Все это достаточно очевидно и понятно даже и дураку. Не сочтите за хвастовство, но я это знал уже много лет назад. Но как все это можно приложить ко мне в данный момент?
   — Я к этому и двигаюсь, — ответил Рирдон. — За последние два года нами было потеряно определенное число хороших ученых — не только из вашего института, но и из некоторых других. Причем эта цифра значительно превосходит норму подобных потерь в естественных условиях — то есть от смерти, болезни и ухода на пенсию. Если мы не найдем способ остановить эту тенденцию, она будет нарастать. И тогда лет через десять нашу науку может постигнуть крах.
   — Вы уверены, что потери превышают естественную норму? — спросил Брансон, вспоминая возражения, которые он высказывал Бергу.
   — Увы, да. Но гораздо хуже тот факт, что мы потеряли очень много времени, прежде чем поняли, что происходящее выходит за рамки обычного. Все, с кем это происходило, являлись ценными сотрудниками, и большинство из них заслуживало абсолютного доверия. Но эти люди внезапно потеряли интерес к своей работе, начали действовать совершенно не в соответствии со своим характером и в конце концов оказались потерянными для своей страны. С одними это происходило быстрее, с другими — медленнее. И пути тоже были разные. Некоторые исчезали, едва успев крикнуть знакомым короткое «прощай!». Другие подавали в отставку или уходили в отпуск и больше из него не возвращались. Некоторые из ученых просто уехали за границу, и мы даже не знаем, что они сейчас делают. Это ни в коей мере не угрожает интересам страны, но мы не можем вернуть этих людей никакими уговорами. Они живут так, как хотят, и просто ничего не предпринимают. Недавно мы обнаружили троих исчезнувших, которые не покинули пределы страны.
   — И что с ними произошло?
   — Все трое упорно твердят, что имеют право жить, где хотят, и заниматься тем, чем хотят. Их теперешняя работа много хуже той, которую они оставили, но они уверяют, что такое положение их устраивает больше, и не хотят объяснять причины. По мнению наших сотрудников, которые с ними общались, все эти люди чем-то напуганы и очень неохотно отвечают на любые вопросы.
   — И я не осуждаю их, — сказал Брансон. — Мне тоже не нравится, когда за мной следует хвост, что бы мне ни вздумалось сделать. Я ударил вас по зубам не просто так. Я считал, что пришло время научить вас жить самому и дать жить другим.
   Не обращая внимания на это замечание, Рирдон продолжал:
   — В конце концов мы решили оставить этих людей в покое, но не спускать с них глаз. Увы, их ложь, страх и бездействие — это слабость нашей добродетели: другие режимы заставили бы их работать и говорить.
   — И вы решили зачислить меня в этот список мятежников? — спросил Брансон, облегченно вздохнув. Кажется, истинная причина его бегства до сих пор оставалась им неизвестной.
   — Вас и еще одного человека, — сообщил Рирдон. — Как раз в тот день, когда мы решили взять вас под наблюдение, появился еще один парень, который проявлял те же симптомы, что и вы.
   — И вы смогли выяснить, что с ним стряслось?
   — Нет, но я думаю, что нам это удастся. Вы, конечно, об этом не знали, но мы разослали своих агентов по всем научным центрам, занимающимся разработкой систем оружия. Эти люди собирают информацию о всех, кто вдруг резко бросил работу, начал проявлять признаки душевного надлома или просто стал странно себя вести. Таким образом, мы и вышли на вас.
   — Кто навел вас на меня?
   — Не будем об этом, — покачал головой Рирдон. — Это был человек, который считал, что на данный момент вы находитесь слегка не в себе.
   — Могу поспорить, что это был Кейн, — прошипел Брансон. — Он всегда считал себя потрясающим психологом.
   — Я не играю с вами в отгадки, так что не стоит меня провоцировать.
   — Хорошо. Я принимаю это правило.
   — Итак, продолжим. Я рассмотрел все доклады о вашем поведении, проследил за вами лично и пришел к выводу, что вы очень нервничаете — настолько, что готовы бросить все и пуститься в бега. А ведь на такой шаг человека может толкнуть только что-то очень серьезное. Согласитесь, не так-то просто бросить хорошую работу, обжитой дом и тем более семью. Поэтому мы должны знать, что заставило вас это сделать. Если мы поймем причины, мы сможем это остановить.
   — Увы, не в моем случае. Вам придется долго искать то, чего нет.
   — Я вам не верю. Моя рабочая гипотеза — вы узнали о какой-то угрозе для вас, вашей жены или детей.
   Брансон на это ничего не ответил.
   — Поверьте, не существует такой угрозы, которую мы не смогли бы от вас отвести, — сообщил Рирдон, обнадеженный молчанием собеседника. — Но, чтобы мы смогли защитить вас, нам требуется знать, в чем заключается опасность, иначе нам придется действовать вслепую. — Рирдон вперся в Брансона своими пронзительными глазами. — Если кто-то угрожает вам, скажите, как и кто. Я могу поклясться своей жизнью, что мы сумеем с ним справиться!
   Да, это уж точно! Правительство обещает защитить преступника, которого само же и собирается казнить, если узнает правду. Рирдон говорит о врагах на другом краю планеты, но истинную угрозу для Брансона представляет закон родной страны, вооруженный электрическим стулом и газовой камерой.
   Теперь он понял, откуда здесь взялась военная разведка. Она работала с полицией рука об руку, даже не ведая об этом. Одни подозревают его в моральной неустойчивости, вторые ищут ниточку, которая должна вывести на убийцу. Печально, что разведка смотрит на него, как на потенциального дезертира, но хорошо, что полиция остается на своем месте.
   — Я прав! — настаивал тем временем Рирдон. — Жизнь кого-то из ваших близких действительно находится под угрозой?
   — Нет.
   — Вы лжете!
   — Думайте об этом, что хотите, — устало сказал Брансон.
   Рирдон отвернулся к окну и начал рассматривать проплывающий мимо пейзаж. Несколько минут они сидели молча, погруженные каждый в свои мысли.
   Вдруг Рирдон резко обернулся к Брансону и спросил:
   — Какое отношение ко всей этой истории имеет Бельстон?
   Брансон вздрогнул и побледнел. Это было как удар в солнечное сплетение.
   — Что вы имеете в виду?
   — Вы все еще продолжаете лгать, но вас выдает ваше лицо. Бельстон по какой-то причине очень много значит для вас. Для вас это черное и жуткое место, и в то же время вас тянет сюда, потому что вы хотите что-то выяснить.
   — Если вы знаете так много, то должны знать и про это.
   — Увы, не знаю. Но думаю, что и вам очень трудно будет найти ответ. — Рирдон сжал кулак, внимательно начал рассматривать костяшки пальцев. — Я догадываюсь, почему ваши поиски оказались безуспешны.
   — Пожалуйста, можете догадываться сколько угодно, если это вас так развлекает.
   — Судя по всему, вы хотите наладить контакт с кем-то, кто вам неизвестен. Игра началась по его инициативе, но я вам ее испортил. Они видели, что за вами следят, и мое лицо им не понравилось. Вот потому они и не вышли на контакт с вами, хотя, скорее всего, это уже было оговорено. А может быть, они не дали вам того, что обещали.
   — Кто — они?
   — Наши противники. Не притворяетесь невинной девушкой. Вы ведь прекрасно понимаете, о ком идет речь.
   — А вы напоминаете здоровенную пчелу в улье и не хотите слушать ничего, кроме своего жужжания.
   — Слушайте, Брансон, я информирован лучше, чем вы думаете. Вы бродили по Бельстону, аки потерянная душа по кругам ада, ища что-то или чего-то ожидая. Прекрасное времяпровождение для отпуска, не правда ли?
   Брансон демонстративно молчал.
   — Вы закупили целую пачку старых выпусков «Хенбери газетт» — очевидно, изголодавшись по старым новостям. Прошлой ночью мы тщательно проверили содержание этих газет, ища намек на зарубежную связь. Вы тоже просидели весь вечер в номере с прессой второй свежести, но ничего нужного не нашли.
   Брансон продолжал молчать.
   — Вы разговаривали со многими людьми в Бельстоне и Хенбери, мы проверили их всех. Абсолютно никаких намеков на попытки контакта с кем-то из-за рубежа. Это тоже завело нас в тупик. Все, с кем вы общались, были чисты, как новорожденные щенки. Либо вы, либо те, с кем вы хотели встретиться, обнаружили слежку и постарались не проявлять никакой активности.
   — Да, вы совершенно правы. Я искал рыжую педикюршу, а таких в мире очень немного.
   — Понятно, понятно, — сказал Рирдон обиженно.
   — А теперь я скажу вам еще кое-что, — добавил Брансон, наклоняясь вперед. — Самое трудное — это отыскать то, чего никогда не существовало в природе.
   — То, что вы искали, существовало или существует. Человек с вашим уровнем интеллекта никогда не будет гоняться за хвостом вчерашнего дня.
   — Я уже говорил вам: все это чушь!
   — Да, вы ведете себя точно так же, как те трое. Не хотите разговаривать или отделываетесь бессмысленными ответами. Теперь вам остается только сообщить мне, что не существует закона, который запрещал бы людям маяться дурью.
   — А если эта дурь будет вполне невинной? — замерил Брансон.
   — Про вас это сказать довольно трудно, — отрезал Рирдон. — Хендерсен, по крайней мере, завел собственный промтоварный магазин. И объяснил нам, что ему это нравится, что он устал от режима, от постоянных проверок и отныне хочет работать только сам на себя.
   — Я бы назвал эти причины вполне разумными.
   — А я не прошу вас оценивать эти причины, — резко произнес Рирдон. — Они не имеют ничего общего с действительностью, и мы это знаем. Мы отыскали Хендерсена в Колумете и задали ему несколько вопросов. Всего лишь через месяц он продал свое дело и исчез, двумя неделями позже мы нашли его торгующим в Лейксайде. После этого случая мы стали следить за ним с безопасного расстояния. Судя по всему, у него есть серьезные причины избегать внимания официальных инстанций. То же самое происходит и с вами.
   Брансон пожал плечами, изобразил на лице выражение полнейшей скуки и уставился в окно.
   — Вас, должно быть, очень сильно припекло, и вы поехали в Бельстон искать выход. Я не знаю, каким вам виделся этот выход, но, так или иначе, вы все равно его не нашли. Вы оказались перед глухой стеной, поняли это и стали носиться по Бельстону, как крыса по клетке, но ничего хорошего этим не добились.
   — Замолчите, — попытался остановить его Брансон.
   — Но оседлавший вас черт не слез со спины, как вы втайне надеялись. Он крепко вцепился в вас и все еще скачет вместе о вами. Он так и будет скакать на вашей спине, пока вы не услышите голос разума и не позволите кому-нибудь, кто это может, стянуть его с вашей спины. Все, что вам надо, Брансон, — это открыть рот и сообщить нам имя черта.
   — Извините, — сказал Брансон, — мне требуется ненадолго отлучиться.
   Он вышел из купе, прежде чем растерявшийся Рирдон смог ему помешать. Да и что бы он сделал? Направился бы вместе с Брансоном в ватерклозет? Но ведь Брансон еще не является арестованным, а Рирдон — конвоиром. На данный момент Брансон был формально свободен и имел статус обычного пассажира.
   Торопливо пройдя по коридору, Брансон боковым зрением заметил, что Рирдон тоже вышел из купе, но нерешительно остановился в дверях. Очевидно, он еще не сообразил, что делать. Брансон тщательно запер за собой дверь туалета и распахнул окно. Примерившись, он встал на стульчак, просунул голову наружу и начал протискивать остальное тело, щурясь от набегающего потока воздуха. Некоторое время он стоял на раме, уцепившись пальцами за какие-то выступы на крыше вагона, а затем оттолкнулся от окна.

7

   Брансон тяжело ударился о покрытый травой откос и покатился вниз, едва успев сгруппироваться. Хотя он приземлился на ноги, скорость поезда и уклон придали его телу немалую начальную скорость. Ему показалось, что полет продолжался более мили, пока наконец он не плюхнулся на дно грязной канавы — исцарапанный, запыхавшийся, с забитым пылью ртом.
   Некоторое время он лежал, тяжело дыша и прислуживаясь к грохоту удаляющегося поезда. Судя по всему, до ближайшей станции было еще далеко. Поезд мчался дальше, с каждой секундой унося прочь проклятого Рирдона. Он промчится еще миль десять или двенадцать, прежде чем Рирдон поймет, что Брансона уже нет в туалете, и предпримет какие-то действия.
   А может быть, этот проницательный агент предвидел прыжок своего подопечного и сам тоже прыгнул с поезда? Эта мысль заставила Брансона резко вскочить на ноги и осмотреться. Он даже не подумал, что его может остановить резкая боль от какой-нибудь сломанное кости, растянутых связок или ушиба. Но ничего подобного не произошло. Он внимательно осмотрел себя — при прыжке пострадала только одежда. Да, такой удачный побег редко случается даже в кино.
   Последняя мысль внезапно заставила его насторожиться.
   Такой побег редко бывает даже в кино? От этой мысли он чуть было не выскочил из канавы. Кино?
   Кино?
   Странно, но случайно пришедшая в голову мысль о кино подействовала на него чрезвычайно возбуждающе. Раньше он воспринимал кинематограф так же, как собак, французские булки, цветы перед крыльцом и прочие обыденные бытовые явления, представляющие собой неотъемлемую и ничем особо не выдающуюся часть цивилизации. Но теперь он думал о кино с непонятным чувством, которое нельзя было даже назвать страхом или ужасом. Это ощущение было абсолютно новым и трудно поддающимся описанию. Будто бы в понятие кино отныне вкладывалось какое-то несоответствие или нарушение закона природы, и это лично задевало Брансона.
   Может быть, Рирдон и в самом деле был прав, когда говорил, что Брансон стоит на пути к сумасшествию? Возможно, он уже идет к тому состоянию, когда неожиданная и совершенно обыденная мысль будет вызывать у него неадекватно сильную реакцию не раз в неделю, а каждый час. И тогда он действительно окажется в аду причудливых и жутких иллюзий, из-за решетки которых сможет в минуты просветления видеть плачущую Дороти…
   Выбравшись из канавы, Брансон поднялся на насыпь и посмотрел вдоль нее. Поезд давно скрылся из глаз, запыленного и поцарапанного Рирдона тоже нигде не было видно. То есть Брансон, хотя бы на некоторое время, был освобожден от его нежелательного общества. Удовлетворенный этим выводом, Брансон осмотрел себя и решил, что выглядит достаточно прилично, а страдает от чего угодно — только не от безумия. Нет, он еще мог управляться со своими чувствами и сохранять вполне ясную голову.
   Отправившись вдоль железнодорожного полотна в обратном направлении, он вскоре добрался до моста через грязную дорогу. Здесь Брансон спустился с насыпи и призадумался. В какую сторону следовало двигаться для скорейшего достижения цели, он не знал, а времени для того, чтобы отыскать кого-нибудь из местных жителей, у него тоже не имелось. Можно было спорить на что угодно, что Рирдон уже водит пальцем по карте, определяя возможное местопребывание своего беглого спутника.
   В итоге Брансон решил двинуться налево. По узкой проселочной дороге с глубоким колеями от колес он прошагал мили две, после чего очутился на более широком и асфальтированном шоссе, где минут через десять его подобрал грузовик с овощами. Не донимая Брансона расспросами, шофер грузовика подбросил его на двадцать миль до ближайшего города и высадил на окраине, попрощавшись коротким кивком.
   Это место скоро тоже станет довольно опасным, поэтому терять время было бы непозволительной глупостью. Брансон сел на ближайший автобус, благодаря бога за то, что бумажник и деньги все еще находились при нем.
   Он проехал около шестидесяти миль, пока не добрался до довольно большого города. Здесь требовалось несколько задержаться — хотя бы для того, чтобы привести себя в должный порядок, вымыться побриться и приобрести новую одежду. Затем Брансон пообедал в ресторане, что восстановило его силы и придало больше уверенности. Из ресторана он вновь отправился на автобусную станцию, по дороге миновав одного за другим двух скучающих полицейских. Ни один из них не обратил на прохожего никакого внимания. Очевидно, тревога еще не дошла сюда — хотя вполне может докатиться в любой момент.
   От автостанции вскоре отходил автобус, двигавшийся до города, расположенного примерно в семидесяти милях к востоку. Он сел на этот автобус и без всяких приключений добрался до конечного пункта маршрута, где слился с толпой и стал еще более незаметен. Теперь он находился уже не так далеко от своего дома.
   Дом! Брансон вдруг понял, что до боли хочет услышать или увидеть что-нибудь, что напомнило бы ему о доме. Конечно, он прекрасно понимал, что его домашний телефон уже давно прослушивается, все разговоры аккуратно записываются на магнитофон, а место, откуда он позвонит домой, немедленно будет отслежено. Попытка услышать голос Дороти приведет лишь к тому, что федеральные агенты вновь обнаружат его след. Но Брансон готов был пойти даже на такой риск — учитывая моральную поддержку, которую звонок домой окажет его духу. Кроме того, город, где он сейчас находится, обыскать будет гораздо сложнее, нежели такое маленькое местечко, как Бельстон или Хенбери. Если он наберется достаточно смелости, то даже сможет провести здесь около месяца, несмотря на то что полиция будет занята его поисками.
   В помещении местного почтамта нашелся ряд кабин междугородной телефонной связи. Он выбрал одну из средних и набрал свой домашний номер. Трубку сняла Дороти.
   Брансон изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бодро и спокойно:
   — Привет, крошка, это твой сбежавший любовник!
   — Рич! — воскликнула она. — Я ждала твоего звонка вчера вечером.
   — Я собирался это сделать, но у меня никак не получилось. Тут один зануда полностью наложил лапу на мое свободное время. В конце концов я решил отложить это дело на сегодня. Лучше поздно, чем никогда, ведь правда?
   — Конечно! А как у тебя дала? Ты чувствуешь себя лучше?
   — На пять, — соврал он. — А у вас?
   — Все хорошо. Правда, были два странных события.
   — Что случилось?
   — На следующий день после того, как ты уехал, кто-то звонил, якобы из Центра, и спрашивал, куда ты направился.
   — И что ты ему сказала?
   — Такой вопрос показался мне очень странным, ведь ты же поехал в командировку. Кроме того, ты сам всегда просил меня быть очень аккуратной в разговорах о твоей работе. Ну я и сказала этому типу, чтобы он поинтересовался в твоем отделе.
   — И что он на это ответил?
   — Не думаю, что ему это понравилось, — в голосе Дороти послышались нотки беспокойства. — Он повесил трубку, но, по-моему, был очень раздражен. Я надеюсь, что не отшила кого-нибудь из твоего начальства.
   — Ты поступила совершенно верно, — успокоил ее Брансон.
   — Но это еще не все, — продолжала она. — Через пару часов после этого звонка к нам явились двое мужчин и сказали, что они из охраны вашего института. Они даже показали документы, удостоверяющие это. Один из них был высокий, худой парень с маленькими глазками, а другой — коренастый, с сильно развитой мускулатурой. Они сказали, что не стоит беспокоиться, это обычная проверка, а затем спросили меня, сказал ли ты, куда едешь, и если да, то что еще ты об этом говорил. Я им сказала, что ты поехал в Бельстон, а зачем — я не знаю, да и не интересуюсь. Они заявили, что этого им вполне достаточно, еще немного поболтали и уехали. Они вели себя вполне прилично.
   — Что-нибудь еще произошло?
   — Да. На следующее утро явился здоровенный мужчина и спросил тебя. Но было похоже, что он прекрасно знает, что тебя нет. Я сказала, что ты ненадолго уехал — он спросил, куда и насколько. Этот человек не назвал мне ни своего имени, ни зачем ты ему понадобился. Мне очень не понравилась его настырность, и я отослала его в твой институт, хотя мне показалось, что он вовсе не собирается туда обращаться. Правда, не могу сказать, почему я так решила. Во всяком случае, от него я тоже отделалась.
   — Возможно, это был тот же самый человек, который звонил перед этим, — предположил Брансон, пытаясь переварить услышанную информацию.
   — Не думаю — его голос звучал совсем по-иному, чем голос в телефонной трубке.
   — А сам он как выглядел?
   Будучи очень наблюдательной от природы, Дороти сумела описать посетителя достаточно подробно. Получившийся портрет очень напоминал того самого человека, которым следил за ним и несколько раз провожал до дома. По крайней мере, Брансон не мог больше припомнить никого, кто бы подходил под описание Дороти.
   — А он не сказал, зачем я ему нужен?
   — Нет, Рич, он больше ничего не сказал. — Дороти на секунду задумалась, потом добавила. — Может быть, это просто мои глупости, но мне показалось, что он совсем не собирался тебя увидеть. По-моему, он просто хотел убедиться, что тебя здесь нет и что ты действительно уехал. У меня сложилось твердое впечатление, что он прекрасно знал, что я ему ничего не скажу, и поэтому совсем не удивился, когда я так и сделала.
   — Вполне возможно.
   — Но надо отдать ему должное, он был чрезвычайно вежлив. Он был так вежлив, как бывают вежливы только иностранцы.
   — Да? — Брансон навострил уши. — Ты думаешь, это был иностранец?
   — Собственно говоря, я уверена в этом. В нем был какой-то… ну, я не знаю, как это описать, излишнее манерничанье, что ли. Он говорил по-английски довольно свободно, но в его речи слышался легкий гортанный акцент.
   — Ты позвонила в институт, тем двоим из охраны, и сообщила им об этом?
   — Нет, не звонила. А что, надо было это сделать? Мне не показалось, что произошло что-то серьезное, о чем стоило бы сообщать в государственную службу.
   — Ладно, выбрось все это из головы, оно не столь уж важно.
   Они поболтали еще немного. Брансон спросил, как ведут себя дети, немного пошутил, предупредил, что может задержаться с возвращением на несколько дней. Положив трубку, он поспешно покинул кабину, чувствуя, что разговор продолжался чересчур долго. Это было неосторожностью. Он быстро перешел на другую сторону улицы, мысленно пытаясь переварить полученные от Дороти сведения и понять, что же все это значит.
   Если последний посетитель являлся тем, кого он подозревал, и если версия Дороти об иностранце была верной, тогда этот парень действительно не имел отношения ни к полиции, ни к каким-то другим федеральным службам. Он действительно следил за ним, но делал это отнюдь не по поручению официальных властей.
   Итак, сначала кто-то позвонил, уверяя, что звонит из института, но не получил никакой внятной информации. Затем явился Рирдон со своим коллегой. Характерно, что он не бросился за ним тогда на станции, а по каким-то причинам задержался. Возможно, он хотел доложить о результатах своей беседы начальству и обсудить план дальнейших действий. Или ему зачем-то требовалось поговорить с Дороти, прежде чем начинать преследование.
   А потом появился этот иностранец. Логически и непротиворечиво объяснить всю эту неразбериху можно было только одним способом — предположить, что за Брансоном действительно следили две совершенно разные группы людей.
   И ни одна из них не имела отношения к полиции.
   В то же время лишь полиция могла иметь основание для повышенного интереса к его персоне. Чем больше Брансон размышлял над ситуацией, тем более запутанной она ему представлялась.
   Но во всей этой бессмыслице обязан быть некий смысл. Проблема должна иметь какое-то решение — только вот где его следует искать?

   Следующую ночь Брансон провел в маленьком меблированном домике на окраине города. Это местечко было грязным и походило на крысиную нору, но хозяйка, некрасивая женщина с мрачным лицом, не задавала никаких лишних вопросов и не производила впечатление человека, способного без надобности поделиться новостями с кем угодно. Именно эта ее добродетель, как предположил Брансон, и привлекала сюда людей, не стремившихся афишировать свою личную жизнь. Он отыскал это место, поговорив на углу с мальчишкой — разносчиком газет.
   К десяти часам Брансон опять был в центре города. Он нашел библиотеку, спросил там национальный справочник и уселся с ним в читальном зале. В справочнике оказалось множество населенных пунктов имеющих в своем названии корень «Лейк» — Лейктизес, Лейктезис, несколько Лейктаунов, Лейквиллов, Лейкхерстов и Лейквьюсов и ни больше, ни меньше целых четыре Лейксайда. Лишь последние заинтересовали его, и он углубился в подробности. В первом Лейксайде население составляло около четырехсот человек, а во втором было всего тридцать два жителя. Хотя Брансон ничего не смыслил в торговле промышленными товарами, он без труда сообразил, что ни в том, ни в другом месте нет смысла чем-то торговать. А вот последние два Лейксайда оказались более многообещающими — каждый из них имел население свыше двух тысяч человек. Но который из них стоит попробовать первым?
   Немного подумав, он пришел к выводу, что, сидя здесь, вряд ли сможет определить, который именно город ему нужен — даже если прямо сейчас попытается позвонить туда. Ему придется ехать наугад, и если потребуется, то из одного Лейксайда направиться во второй. Из соображений экономии самым разумным было бы сначала попробовать ближайший — ведь более дальний маршрут вполне мог оказаться пустой тратой времени и денег.
   Придя к такому решению, Брансон отправился на центральный вокзал. Покупая в кассе билеты и двигаясь к вагону, он внимательно следил, не идет ли за ним кто-нибудь еще. Вокзалы и автостанции были узловыми точками для любых передвижений по стране, и поэтому в случае всеобщего розыска на них вполне могло быть установлено наблюдение. Как оазисы в пустыне, они могли стать наиболее вероятным местом встречи охотников и дичи. Поэтому Брансон был начеку до тех пор, пока не сел в поезд. Но повышенного интереса к его личности никто так и не проявил.
   Путешествие заняло добрую часть всего дня, к тому же ему пришлось сделать две пересадки. Ранним вечером он сошел с поезда и оказался в маленьком городке, затерянном в лесистой местности. С южной стороны город охватывало длинное узкое озеро. Брансон зашел в ближайшее кафе, съел несколько сандвичей и выпил чашку кофе, а потом спросил у хозяина:
   — Вы не подскажете, где здесь находится ближайший хозяйственный магазин?
   — Пройдите квартал вверх по улице и увидите его, — ответил владелец кафе.
   — У этого магазина недавно сменился хозяин, не так ли?
   — Вот чего не знаю, того не знаю.
   — Все равно большое спасибо, — поблагодарил Брансон и подумал, что в таком маленьком городке каждый должен знать почти все о каждом.
   Покинув кафе, он понял, что не может определить, в какую сторону по улице будет «вверх» или «вниз». Ни там, ни там не было видно никакого уклона. Ну хорошо, двинемся наугад. Брансон повернул направо и прошел один квартал, еще раз повернул за угол и понял, что он выбрал правильное направление. Он оказался перед маленьким магазинчиком. Толкнув дверь, он вошел внутрь.
   В магазине находилось всего четыре человека. Один покупатель брал моток проволоки для забора, а другой внимательно изучал сорта машинного масла. Продавцом был долговязый молодой человек с прической, напоминающей воронье гнездо. Рядом со вторым покупателем стоял мужчина в очках с толстыми стеклами. Когда Брансон вошел в дверь, этот человек глянул на него и по его лицу проскользнула тень удивления. Но он тут же отвернулся к витрине и продолжил обсуждение сортов масла.
   Брансон сел на деревянный ящик у входа и стал ждать, пока клиенты закончат свои дела и удалятся.
   Когда все посторонние покинули магазин, он произнес:
   — Привет, Хенни.
   — Что вы желаете? — ответил Хендерсон, не выразив никакого восторга.
   — Вот это я и называю сердечным приемом, — усмехнулся Брансон. — Разве ты не рад видеть своего старого коллегу?
   — А я думал, что знаю тебя только в лицо и по имени. Что ты мой приятель — для меня новость!
   — Знания имени человека вполне достаточно для начала долгой и крепкой дружбы, не так ли?
   — Ты что, проделал весь этот путь только для того, чтобы поцеловать меня? — недовольно спросил Хендерсон. — Давай-ка отбросим всю эту чушь. Чего ты от меня хочешь?
   — Поговорить с тобой с глазу на глаз.
   — Кто тебя сюда послал?
   — Никто. Ни одна живая душа меня сюда не посыпала. Я приехал исключительно по собственной инициативе.
   — Я не верю тебе, — возразил Хендерсон, не скрывая своего раздражения. — Ты хочешь сказать, что увидел мой адрес в кофейной гуще?
   — Нет.
   — Тогда откуда ты его взял? Кто тебе его вручил?
   — Я объясню тебе все и ручаюсь, ты останешься полностью удовлетворен. Но я бы хотел это сделать в более приятной и конфиденциальной обстановке. — Он поднял руку, предупреждая желание Хендерсона перебить его, и добавил:
   — Это не слишком подходящее место для перепалки. Как насчет того, чтобы я зашел к тебе после того, как ты закроешь магазин?
   Хендерсон нахмурился и с большим недовольством согласился:
   — Хорошо. Появляйся здесь в восемь часов. Позвони в боковую дверь.
   — Договорились!
   Брансон вышел как раз в тот момент, когда в магазин вошел еще один покупатель. Уже находясь снаружи, он вспомнил, что Рирдон упомянул о слежке, установленной за домом Хендерсона. Проклятие, они ведь наверняка смогут достаточно быстро определить личность человека, которого ищут. Брансон внимательно оглядел улицу, в надежде определить соглядатая, но тот либо был большим профессионалом, либо же сегодня взял себе выходной. Насколько можно было определить, никто на вел пристального наблюдения за этим местом. Оставалась еще одна проблема — как убить время до встречи с Хендерсоном. Конечно, можно было просто болтаться взад и вперед по главной улице, но два часа такого променада непременно привлекут к нему внимание обитателей городка, а этого он хотел меньше всего. В конце концов, Брансон решил эту проблему, спустившись к озеру и начав прогуливаться по берегу с видом праздного туриста. Когда ему это наскучило, он вернулся в город. Был уже вечер, но ему требовалось убить еще, по крайней мере, полчаса. Тогда он решил еще раз подкрепиться в кафе, где уже один раз был.
   — Кофе с молоком и сандвич с ветчиной, пожалуйста.
   Через полминуты хозяин поставил заказ на стол:
   — Шестьдесят центов.
   Вернувшись на место, владелец кафе бросил счет на прилавок и принялся наводить порядок на задних полках.
   Ровно в восемь часов Брансон уже звонил в боковую дверь магазина. Ему открыл Хендерсон и сразу провел его в гостиную, указав на мягкий стул. С непроницаемым липом он устало сел напротив, закурил сигарету и заговорил первым:
   — Я сразу хочу предупредить тебя, Брансон, что эту музыку слышал много раз. Ее исполняли, по крайней мере, дважды или трижды — и неизменно все сводилось к моей же собственной пользе, — он выпустил в воздух струйку дыма и задумчиво пронаблюдал за тем, как сизые кольца растворяются в воздухе. Твоя работа на оборону страны приносит в год немалую сумму. Разве этот затхлый магазинчик способен принести столько же? Как можно сравнить провинциальную торговлю с исследованиями на переднем крае науки? В чем действительные причины того, что ты променял научную карьеру на заштатный магазинчик? — Он немного помолчал, потом спросил. — Именно это ты хотел мне сообщить?
   — Нет, — ответил Брансон. — Мне все равно, содержи ты хоть бордель.
   — Приятная перемена, — цинично усмехнулся Хендерсон. — Значит, они решили взять меня под другим углом атаки?
   — Я приехал сюда совсем не для того, чтобы брать тебя куда-то.
   — Тогда зачем?
   — У меня достаточно своих неприятностей. И я думаю, что ты можешь мне здорово помочь.
   — А причем тут я?..
   — И у меня такое чувство, — невозмутимо продолжил Брансон, — что я тоже могу оказать тебе некоторую помощь.
   — Мне не нужно никакой помощи, — заверил его Хендерсон. — Все, что я хочу, — это спокойной жизни.
   — Того же самого хочу и я, вот только у меня это не получается. — Брансон щелкнул пальцами, чтобы подчеркнуть собственные слова. — Впрочем, тебе, судя по всему, это тоже удается плохо.
   — А вот это решать не тебе.
   — Я вовсе не собираюсь сейчас обсуждать твои гражданские права. Как и ты, я тоже больше всего хотел бы обрести покой. Вот только добиться этого оказалось крайне тяжело. Да и ты не выглядишь спокойным человеком. Мне кажется, что вместе мы сумеем сделать гораздо больше. Хочешь узнать, что произошло со мной?
   — Можешь рассказывать мне все, что угодно, — но только не заводи, пожалуйста, эту старую песню — «вернись домой, я все прощу».
   — Ты все еще подозреваешь меня в том, что я явился по поручению начальства, — грустно подытожил Брансон. — Я тебя понимаю. Но когда ты услышишь, что я тебе скажу, ты, возможно, изменишь свое мнение…

   Историю своих злоключений он начал так:
   — Хенни, мы с тобой являемся учеными, хотя и работаем в разных областях. И мы хорошо знаем, что главной чертой любого исследователя или просто хорошего инженера является прекрасно тренированная память. Без нее просто невозможно получить нужное образование, а также нельзя заниматься научной работой и систематизацией данных своих и чужих исследований. Для нас и подобных нам хорошая память — необходимое условие существования, ты с этим согласен?
   — Это слишком очевидный факт, чтобы посвящать ему столь длинное предисловие, — заметил Хендерсон. — Надеюсь, далее ты перейдешь к чему-нибудь более интересному.
   — Не сомневайся, потерпи немного. Я продолжаю свою мысль: моя память всегда была прекрасной — если бы это было не так, я просто не смог бы стать ведущим специалистом в своей области. Я привык использовать свою память полностью и полагаться на нее без сомнений. Думаю, что то же самое относится и к тебе.
   — Безусловно, — согласился Хендерсон, изображая на лице скуку.
   — А теперь я скажу тебе больше: я — убийца. Около двадцати лет назад я убил девушку и тщательно выбросил этот случай из своей памяти. Полностью выбросил его из головы, чтобы он меня больше никогда не тревожил. А совсем недавно я услышал, что об этом преступлении узнали. Это значит, что полиция начала расследование по этому делу. И если они еще не знают обо мне, то вполне могут узнать очень скоро. Вот поэтому я и в бегах, Хенни. Я очень не хочу попасть на электрический стул или в лучшем случае получить пожизненное заключение.
   Хендерсон с изумлением уставился на него:
   — Ты хочешь мне сказать, что ты действительно настоящий убийца?
   — По крайней мере, в этом меня уверяет моя роскошная память. — Брансон подождал, пока его собеседник переварит эти его слова, потом резко закончил. — Увы, моя память врет самым бессовестным образом.
   Недокуренная сигарета выпала из руки Хендерсона. Тот наклонился, чтобы поднять ее с ковра, и совсем уже собрался сунуть ее в рот зажженным концом, обнаружив это лишь в самый последний момент. В конце концов Хендерсон перевернул сигарету и глубоко затянулся. Но дым попал не в то горло, и собеседник Брансона шумно закашлялся. Прошло несколько минут, прежде чем он смог начать говорить:
   — Слушай, давай поставим все точки над «i». Ты виновен в этом убийстве или же нет?
   — Моя память уверяет меня, что да. Она же описывает все это дело в мельчайших подробностях. Я как сейчас вижу перед собой рассерженное лицо этой девушки, когда мы орем друг на друга. Я прекрасно помню то оцепенение, которое накатило на меня после удара, нанесенного кирпичом по ее голове. Я запомнил, как менялся цвет ее лица, пока она лежала у моих ног и умирала. Я помню, насколько безразличным было ее мертвое лицо, пока я закидывал его землей. Все это со мной, в моей голове, и свежо, как только что отпечатанная фотография. И у меня родилась странная теория: все эти воспоминания настолько живы потому, что убийство действительно было совершено неделю или две назад.
   — Но ты же сам сказал, что сделал это двадцать лет назад.
   — Об этом говорит мне моя память. Но теперь я уверен, что моя память — искусный и умный лжец.
   — Откуда ты это знаешь?
   — Дело в том, что собранные мной факты противоречат тем, что хранятся в моей памяти. Точнее, они утверждают, что я никогда не совершал этого преступления.
   — Что же это за факты, — спросил Хендерсон, безуспешно пытаясь скрыть проснувшийся в нем интерес.
   — Я набрался смелости и сбежал из дому. Я был перепуган и, очевидно, рассчитывал лишь на то, что движущуюся цель труднее поразить. Я мог двигаться в любом направлении, но сделал именно то, что любят приписывать преступникам и что они делают в настоящей жизни чрезвычайно редко. Я отправился на место преступления.
   — Ага. — Хендерсон в полном внимании подался к собеседнику и даже затушил сигарету. — И что же дальше?
   — Я не нашел никаких доказательств убийства.
   — Никаких?!
   — Абсолютно никаких. Я помню, что убил эту девушку в окрестностях маленького городка под названием Бельстон. Слышал о таком?
   — Нет.
   Казалось, Брансона не вполне удовлетворил такой ответ, но он продолжал:
   — Я поехал в Бельстон и разговаривал с жителями, которые провели там всю свою жизнь. И оказалось, что они ничего не слышали о недавно обнаруженных следах убийства. Я обошел все окрестности, стараясь найти то место, но не обнаружил ничего даже похожего на него. Я просмотрел подшивки местных газет за целый год, но и там не было никаких намеков на это преступление.
   — Может быть, ты просто попал не в тот Бельстон? — предположил Хендерсон.
   — Мне тоже пришла в голову такая мысль, и я проверил по национальному справочнику — в стране существует только один Бельстон.
   — Ну, хорошо, может быть, ты перепутал названия? Что, если этот городок назывался не Бельстон, а как-то по-иному?
   — Моя память говорит мне, что это был именно Бельстон.
   Хендерсон на минуту задумался, потом криво усмехнулся:
   — Послушав тебя, можно подумать, что твоя память просто издевается над тобой с удовольствием записного садиста.
   — Чертовски верно, — согласился Брансон со странной интонацией. — А твоя?
   Хендерсон резко вскочил на ноги:
   — Что ты имеешь в виду?
   — Ты помнишь девушку по имени Элайн Лафарж?
   — Могу поклясться на Библии, что никогда не слышал такого имени! — Хендерсон немного остыл, но не вернулся на место, а начал расхаживать взад-вперед по комнате, держа руки за спиной. Лицо его было сосредоточенно, а во всей позе чувствовалось напряжение. — Это та самая женщина, которую ты убил?
   — Да.
   — Тогда почему я должен знать про нее?
   — Я очень надеялся, что ты убивал ее тоже, — спокойно произнес Брансон. — Согласись, это многое объяснило бы нам. Мы бы тогда смогли вместе разобраться, что с нами произошло и как лучше действовать дальше. — Он внимательно наблюдал за Хендерсоном, мечущимся взад и вперед по комнате, будто загнанный зверь.
   Некоторое время стояла тяжелая гнетущая тишина, после чего Брансон спросил:
   — Кого ты убил, Хенни?
   — Ты с ума сошел! — Хендерсон резко остановился и обернулся к собеседнику.
   — Вполне возможно. Но если это произошло, то далеко не со мной одним. Судя по информации, полученной из самых достоверных источников, за последние два года уже несколько человек покинули Центр при самых загадочных обстоятельствах. Другие секретные исследовательские учреждения теряют свой персонал таким же образом. И никто не может понять, что происходит. Я тоже до последнего времени не мог это понять. Но теперь все стало становиться на свои места. Я являюсь одним из таких беглецов и хорошо знаю, что заставило меня пуститься в бега. Остальные беглецы тоже хорошо знают свои причины — но имеют основания их скрывать. Большинство из них даже не догадываются, что они не одиноки в своей беде.
   — Я знаю об этом, — тихо произнес Хендерсон, ковыряя ковер носком ботинка. — Я еще находился на службе, когда случились первые исчезновения.
   Не обращая внимания на его слова, Брансон продолжал:
   — Я решил проверить все подробнее. Бог знает почему, может быть, просто у меня оказалась более упрямая и подозрительная натура. А может быть, у меня просто не было норы, где я мог бы отсидеться, свернувшись клубком. Как бы то ни было, я приехал в Бельстон и обнаружил, что преступление, в котором считал себя виновным, судя по всему, там не совершалось, а информация о находке его следов оказалась ложью.
   — Для чего ты все это мне рассказываешь?
   Брансон ответил, внимательно следя за выражением лица собеседника:
   — Если все исчезнувшие бросились в бега по причинам, сходным с моей, то неплохо бы каждому из них проверить доказательства собственного преступления. Могу поклясться, что результаты окажутся весьма занимательными. Возможно, объединив усилия, мы поймем, что на самом деле произошло.
   — Поэтому ты и приехал сюда? — спросил Хендерсон.
   — Да.
   — Ты сумел отыскать еще кого-нибудь?
   — Нет. Остальные либо исчезли без следов, либо находятся слишком далеко. Я вышел на тебя только по счастливой случайности. Было бы обидно упускать счастливый случай, ведь такие выдаются крайне редко. Но он не даст нам ничего, если мы оба не будем друг с другом предельно откровенны.
   — Этот шаг сделал ты, а не я.
   — Да, я первый рассказал тебе о своих причинах. Я также могу дать тебе прекрасный совет: если на твоей совести что-нибудь висит, то лучше проверь это со всей возможной тщательностью. Я готов поставить десять к одному, что ты не сумеешь доказать, что этот случай имел место в действительности, хотя твое сознание будет отчаянно убеждать тебя в обратном.
   — Я не считаю описанную тобой проверку убедительной, — возразил Хендерсон. — Она убедительна только на твой взгляд. Ведь ты всего лишь ищешь доказательства того, что ты свихнулся, потому что свихнувшимся быть легче, чем убийцей. Но мне этого недостаточно.
   — Не могу с тобой не согласиться, — спокойно заявил Брансон. — Именно поэтому завтра я собираюсь окончательно решить данный вопрос.
   — И каким же образом?
   — Я переложу решение на плечи полиции.
   — Ты собрался идти сдаваться?
   — Ни за что на свете! Я признаю свою вину не раньше, чем они мне ее докажут. Нет, — он улыбнулся и продолжил, — я собираюсь просто позвонить по междугородному телефону в полицейское управление Бельстона и поговорить с ними. Если они не проявят интереса к сообщению об убийстве или будут сильно озадачены, то все встанет на свои места, а я обрету надежное доказательство того, что просто свихнулся.
   — А потом?
   — Я постараюсь понять, что могло послужить причиной этого сумасшествия. Если удастся, я даже попытаюсь что-нибудь с этим сделать. У меня совершенно нет желания получить новый кошмар в будущем.
   — Логично, — согласился Хендерсон. Он перестал теребить ногой ковер, опять сел на место, закурил новую сигарету и задумчиво посмотрел на своего собеседника.
   — Ладно, давай ради эксперимента предположим, что ты невиновен, как новорожденный, — в конце концов произнес он. — Ты хочешь узнать, откуда у тебя появилась память о несовершенном убийстве. Но знаешь ли ты, где начать искать корни этого происшествия?
   — Конечно, дома.
   — Прямо у себя в доме?
   — Нет. Я имею в виду наше место жительства. Дом, институт или что-нибудь посередине. В общем, где-то там. Единственная другая зацепка — это Бельстон. Но если тамошняя полиция ничего не знает…
   — Отлично! У тебя есть даже предположение, где следует искать. А что именно искать?
   — На данный момент я понятия об этом не имею, — признался Брансон. — Но если окажется, что полиция Бельстона не имеет ко мне никаких претензий, то я просто вернусь домой и попытаюсь докопаться до истины на месте. Я не профессиональный детектив, и мне придется многое делать по наитию, уповая лишь на Бога и на удачу.
   Хендерсон переварил это и задумчиво сказал:
   — Хотел бы я, чтобы здесь оказался Мэрсоу.
   — Кто это такой?
   — Один знакомый парень. Он работал в отделе бактериологического оружия. Я слышал кое-какие странные слухи, ходившие там. Говорят, что они изобрели какой-то вирус, который сводит людей с ума. Возможно, просто произошла утечка этой гадости? Да, Мэрсоу мог бы рассказать нам об этом немного подробнее.
   — Нам? — переспросил Брансон, ухватившись за слова Хендерсона.
   — Конечно, это исключительно твоя проблема, но ведь обсуждаем мы ее вместе, не так ли? — вывернулся тот.
   — Соглачен. Только это пока нас никуда не привело. И знаешь почему?
   — Почему же?
   — Я неоднократно поддевал тебя, и тебе это не нравилось. Ты слишком уклончив в своих ответах. С самого начала ты практически ничего не сказал о себе.
   — Ну, я имею полное право хранить…
   — Ты что-то скрываешь и хочешь оставаться в безопасности до тех пор, пока это не раскроется. Ты явно заинтересовался моей историей, начал проявлять сочувствие и понимание, втайне надеясь, что все рассказанное мной — правда. Но ни на что большее ты не рискнул. Я тебя вполне понимаю — весь этот разговор может быть простой приманкой, на которую тебя хотят поймать. Но трусость — не украшение мужчины.
   — А вот об этом…
   — Слушай меня внимательно, — твердо приказал Брансон. — Давай предположим, что ты находишься в таком же положении, что и я. Но ты не рискнул заявиться на место преступления или просто не подумал о такой возможности. Ясно, что ты не хочешь создавать себе неприятности, сознавшись в преступлении и назвав имя жертвы. С твоей точки зрения, это бы явилось достаточным доказательством вины.
   — Да, но…
   — Однако предположим, что ты все-таки признаешься мне в убийстве, изнасиловании или ограблении банка. Предположим, я сразу же побегу доносить об этом в полицию. Знаешь, что они сделают? Они проведут меня в кабинет, будут улыбаться до ушей, слушая мой рассказ. Может быть, они даже усадят меня в кресло и предложат кофе. А потом они захотят узнать подробности твоего преступления. А я скажу, что не знаю этого. Тогда они просто выкинут меня из кресла, отберут кофе и пинком вышвырнут за дверь.
   Если же они после этого все-таки явятся к тебе, что ты им скажешь? Ты будешь все отрицать и заявишь, что я просто сумасшедший. Думаю, что полиция на этом и успокоится, перестав копаться дальше. У них и так по горло работы, чтобы терять время на выслушивание психов.
   Хендерсон потер подбородок и взъерошил ладонью волосы. Он выглядел совершенно озадаченным.
   — И что ты хочешь, чтобы я ответил на этот бред?
   — Мне не надо имен, дат и прочих подробностей. Я хочу получить четкий ответ на прямой вопрос. Точнее, даже на два вопроса. Во-первых, действительно ли ты уверен в том, что кого-то когда-то убил? И во-вторых, нашел ты какие-нибудь доказательства этого преступления и пытался ли их искать вообще?
   После продолжительной паузы Хендерсон ответил:
   — Да и нет.

8

   Брансон поднялся со стула и сказал:
   — Вот именно это я и хотел от тебя услышать. Очень трудно плыть одному в лодке по океану иллюзий. Намного спокойней знать, что ты в этой лодке не один. А что чувствуешь ты?
   — То же самое.
   — Жаль, что мы не можем добраться до других. Вдвоем мы бы смогли заставить их говорить. И тогда нам бы удалось хоть немного приблизиться к ответу на вопрос — что так подействовало на наши мозги?
   Он начал оглядываться в поисках пальто и шляпы.
   — Ты собираешься уходить? — спросил Хендерсон.
   — Да, вечеринка окончилась. Надо же мне идти устраиваться на ночь.
   — Куда ты поедешь в такой час?
   С удивлением взглянув на часы, Брансон поднял брови и покачал головой:
   — Да, ночлег сейчас будет найти достаточно нелегко. В крайнем случае я могу подремать и в зале ожидания на вокзале.
   — Ты разве не на машине?
   — Нет, я оставил ее жене.
   — Не забывай, что здесь не центр цивилизации, — напомнил Хендерсон. — Это глухая лесная провинция, ближайший поезд отправляется отсюда в десять тридцать утра. Почему бы тебе не остаться здесь. У меня есть свободная кровать.
   — Очень мило с твоей стороны. А ты уверен, что я тебе не окажусь в тягость?
   — Вовсе нет! Я буду очень рад твоей компании. У нас ведь есть что-то общее, пусть даже это и умственное расстройство.
   — Наконец-то ты начал говорить правду, — не удержался от язвительности Брансон, снова садясь на стул. — В таком случае, чем мы собираемся заниматься дальше?

   — В плане вышесказанного мы должны что-то предпринять. Сейчас я уже сам удивляюсь, почему мне самому не пришла в голову мысль проверить подсказанные памятью факты, как это сделал ты. Но единственное, что мне хотелось тогда, — это как можно быстрее исчезнуть.
   — Наверное, потому что тебе было куда прятаться, а мне — нет. Единственным местом, которое пришло мне в голову, был Бельстон. Я отправился туда просто потому, что не смог придумать ничего другого, — он немного подумал и добавил: — А может быть, я просто был напуган до полного безумия и не мог придумать ничего лучшего.
   — Сомневаюсь. Я думаю, что у тебя в голове все-таки оставалась маленькая частичка недоверия, она-то и заставила тебя поехать туда. И вообще, люди далеко не одинаковы. Они могут действовать похожим образом, но никогда не идентично.
   — Наверное, ты прав.
   — Но вернемся к нашей проблеме, — продолжил Хендерсон. — Мне надо будет тоже проверить все факты и детали. Я был последним дураком, что не сделал этого раньше. Значит, и старик Эдди должен помочь вырваться мне отсюда — если, конечно, захочет это сделать.
   — А кто это такой?
   — Старик, который раньше владел этим магазином. Он истратил значительную часть выручки последних месяцев на отпуск, которого не видел уже в течение нескольких лет, и вернулся из него совсем недавно, проведя время настолько хорошо, насколько это возможно в семьдесят два года. С этих пор он болтается вокруг, как потерянный ребенок, и никак не может войти в колею. Он не раз намекал мне, что может помочь, если очень нужна его помощь. Думаю, сейчас я бы смог воспользоваться его любезным предложением. Увы, теперь я слишком завишу от выручки с этого магазина и не могу просто так закрыть его на неделю, дабы отправляться в путешествие по собственному прошлому. Если старик согласится взять на себя работу, я смогу выкроить время и съездить в…
   На этом месте Хендерсон споткнулся, но Брансон махнул рукой:
   — Можешь не произносить это название. Мне оно совершенно ни к чему.
   — Ну, в конце концов, ты же сказал мне о Бельстоне.
   — Да, но я чувствовал себя намного спокойнее, сделав этот шаг вперед. Я ведь кое-что уже проверил, а ты еще нет. В этом вся разница. Пока ты сам не убедишься в том, что твоя память тебе врет, ты будешь чувствовать себя спокойней, зная, что я не могу тебя выдать. И ты не станешь волноваться после моего отъезда, не сказал ли ты слишком много. У тебя и так достаточно поводов для беспокойства, как и у меня.
   — Да, но ты со своими справляешься не в пример лучше.
   — Впрочем, есть одна вещь, которую я и в самом деле хотел бы узнать — если ты, конечно, не возражаешь.
   — Что за вещь?
   — Допустим, ты проверишь все и убедишься, что преступление является лишь плодом твоей фантазии. И что ты сделаешь тогда? Ты успокоишь свою совесть и будешь продолжать заниматься торговлей? Или вернешься в институт?
   — В институт мне уже не вернуться. Они меня давно списали. Во всяком случае, никому не нужны сотрудники, которые без предупреждения сбегают с работы и возвращаются по своему усмотрению.
   — Но ведь они пытались уговорить тебя вернуться обратно.
   — Вовсе нет. Пара любопытных ищеек заглянула туда, где я торговал раньше, пытаясь выудить у меня причины моего ухода. И это все, что их интересовало. — Хендерсон глубоко вздохнул. — Я их просто выгнал, и ничего им от меня добиться не удалось. Вскоре после этого я переехал сюда, и с тех пор меня никто не беспокоил. Я решил, что, если они меня выследят и явятся сюда, следующим шагом станет переезд за границу.
   — Кстати, большинство сбежавших так и поступили.
   — Я в курсе.
   — Хотелось бы найти хоть кого-то из них и расспросить подробнее, — вторично проговорил Брансон. Он боролся с желанием сказать Хендерсону, что сам находится «под колпаком», но в конце концов решил не вызывать у собрата по несчастью лишнего беспокойства. — Но куда бы ты ни поехал, я думаю, мы должны поддерживать контакт друг с другом.
   — Согласен.
   — Как насчет того, чтобы мне время от времени звонить сюда. Если ты переедешь, думаю, для тебя не составит труда оставить здесь свои новые координаты. Мне очень хочется узнать результаты твоей проверки, и, думаю, ты бы не отказался услышать о том, что выловлю я. Кто-нибудь из нас вполне может наткнуться на то, что окажет помощь обоим. И в любом случае, нам стоит сохранять друг с другом контакт.
   — Да, ты прав. Звони мне в любое время, а я, как только узнаю что-нибудь новенькое, позвоню тебе домой. — Хендерсон взглянул на часы. — Не пора ли нам на покой.
   Барнсон встал, подавив зевок.
   — И то верно. Завтра у меня тяжелый день — надо звонить в полицию и выслушивать, что они по поводу меня скажут.

   Утром Хендерсон хотел было проводить Брансона до вокзала, но последний наотрез отказался:
   — Давай не будем привлекать к себе лишнее внимание. Наверное, и мне лучше выйти из магазина через общий вход, как простому покупателю.
   Они крепко пожали друг другу руки и разошлись. Выходя из магазина, Брансон вновь осмотрел улицу, пытаясь обнаружить агента контрразведки. Но единственным аборигеном, которого можно было заподозрить в причастности к спецслужбам, был неряшливо одетый тип, бесцельно болтающийся на противоположном углу перекрестка. Пройдя дальше по улице, Брансон незаметно оглянулся — этот человек продолжал отираться на прежнем месте, не сделав никакой попытки проследовать за ним. Либо агент, наблюдающий за домом Хендерсона, был не слишком искусен, либо слежка велась эпизодически.
   В поезде к нему тоже не присоединилось никого подозрительного. Путешествие протекало с двумя пересадками в тех же местах, что и в первый раз. На одной из станций пришлось ждать около часа, и Брансон использовал это время для того, чтобы найти телефон и позвонить в полицейский участок Хенбери. Когда ему ответили, он попросил к телефону начальника участка. Голос сразу же стал заинтересованным и начал официально допытываться, зачем ему нужен начальник, но Брансон держался твердо и пригрозил повесить трубку, если его желание не удовлетворят. В конце концов, его соединили с начальником.
   — Начальник Паскоу, — наконец-то ответил ему низкий, хриплый голос. — С кем я разговариваю?
   — Меня зовут Роберт Лафарж, — бойко ответил Брансон. — Около двадцати лет назад моя сестра Элайн поехала в город Бельстон и оттуда не вернулась. Мы решили, что она просто сбежала с каким-то мужчиной или учудила что-нибудь подобное. Знаете, она была так импульсивна…
   — Ну, и что вы хотите от меня?
   «Не знает, не знает!» — буквально завопил голос в мозгу у Брансона.
   — Не так давно один парень из ваших мест рассказывал мне, что где-то неподалеку от города был найден скелет девушки, убитой лет двадцать назад и зарытой под корнями дерева. Вроде как обнаружилось старое преступление. И я начал беспокоиться, может быть, это и была моя сестра. Я решил поинтересоваться, не установили ли вы личность убитой.
   — Кто вам все это рассказал? Ваш приятель?
   — Нет, просто случайный знакомый.
   — Вы уверены, что он говорил именно про Хенбери?
   — Нет, он сказал об окрестностях Бельстона. Но ведь это ваш округ, разве не так?
   — Да, наш, и если бы там случилось что-нибудь подобное, мы бы наверняка знали об этом. Но вынужден вас огорчить, мы ничего об этом случае не слышали.
   — Вы хотите сказать…
   — Мы не находили никаких скелетов, мистер Лафарж. У вас есть основания подозревать, что ваша сестра встретилась с каким-нибудь преступником?
   — Боюсь, что нет. Просто мы много лет ничего о ней не слышали, а эта история навела нас на мысль об ее смерти.
   — Человек, рассказавший вам о находке, знал историю с вашей сестрой?
   — Нет.
   — И вы ему ничего про нее не говорили?
   — Определенно нет.
   — Ну, значит, он просто демонстрировал вам богатство своего воображения.
   — Возможно, и так, — согласился Брансон, чувствуя, что от него хотят отделаться как можно скорее и никто не думает тянуть разговор, дабы выяснить, откуда идет звонок. — Но я не вижу в этом никакого смысла. Зачем человеку рассказывать сказки…
   — Он приобретал дармового слушателя, — ехидно возразил шеф полиции. — Трепачу всегда нужен слушатель, как наркоману требуется шприц. Даже мы время от времени вынуждены принимать таких субъектов, и они признаются нам в преступлениях, которые никогда и никто не совершал. На мой взгляд, было бы неплохо принять какой-нибудь закон, наказывающий за подобные вещи. Мы теряем очень много времени, распутывая такие выдумки.
   — Значит, вы считаете, что мне нет смысла приезжать к вам и смотреть на это своими глазами? — уточнил Брансон.
   — Вам совершенно не на что здесь смотреть, мистер Лафарж.
   — Спасибо, — ответил Брансон, чувствуя глубокое облегчение. — Извините, пожалуйста, за беспокойство.
   — Ничего, вы поступили совершенно правильно. Нам всегда очень помогает население. Но в вашем случае мы не в состоянии ничего сделать для вас.
   Брансон еще раз поблагодарил полицейского начальника и повесил трубку. Выйдя из кабинки, он сел на большую скамью под деревьями и начал обдумывать ситуацию. Итак, его обманули. Насколько можно было судить о собеседнике по голосу и манере разговора, шеф полиции Хенбери держался совершенно искренне и бесхитростно. Он даже не пытался затянуть телефонный разговор, пока его полицейские определят местонахождение звонящего. А ведь если бы у них имелось нераскрытое преступление, хотя бы слегка похожее на описанное мнимым Лафаржем, они бы не преминули воспользоваться любой зацепкой.
   Дело начинало проясняться. В Бельстоне не было обнаружено никакого трупа. Этот труп существовал только в памяти Брансона — и в разговоре шоферов из станционного буфета.
   Вполне возможно, оба шофера говорили о каком-то другом похожем преступлении, а Брансон по каким-то причинам принял это на свой счет. Но в таком выводе имелось несколько серьезных дыр. Ведь история Хендерсона, судя по всему, в точности напоминала его собственную. А откуда взялся тот тип, похожий на иностранца, о котором говорила Дороти. И наконец, Рирдон…
   Между прочим, объяснения Рирдона не вполне вписывались в эту картину. Согласно его утверждениям, военно-научные учреждения страны за последнее время потеряли много ценных специалистов. В то же время Рирдон следил лишь за двумя такими учеными, одним из которых был сам Брансон. Как все это можно связать с болтливыми шоферами?
   Что там говорил Рирдон? Если так будет продолжаться, то наши потери скоро составят целую армию. Это необходимо остановить. Но что остановить? Ответ: то, что заставляет человека внезапно начать поиски места, где он мог бы укрыться от общества и государства. Не следует забывать, что все беглецы являлись учеными и исследователями, крупными специалистами в своих областях. То есть это были спокойные образованные и культурные люди, менее всего похожие на тех, кто имеет склонность внезапно «сходить с катушек». Что же способно вывести их из равновесия?
   Он мог придумать только одну вещь — страх смерти. Любой смерти, и в особенности казни за преступление.
   Когда подошел поезд, Брансон выбрал себе уединенное кресло в дальнем конце вагона, где он мог бы спокойно решать свои проблемы. Впрочем, сейчас он едва ли чувствовал присутствие других пассажиров и уж тем более не интересовался, обращают ли на него внимание они.
   Теперь он мог обдумать все более системно и продуктивно, так как наконец-то обрел долгожданное спокойствие. У него было такое чувство, будто чья-то рука забралась к нему в голову и вынула оттуда шар, катавшийся там в беспорядке туда-сюда и сбивавший мысли, словно картонные фигурки. Там, внутри, еще оставались кое-какие неприятные воспоминания, но теперь они уже на внушали леденящий душу страх и не звонили в тревожные колокола. Начальник полиции Паскоу вынул все эти устройства и выбросил их на свалку. Впервые за много дней Брансон мог спокойно сидеть и думать о своих делах.
   Во-первых: если даже он и убил Элайн, она все еще лежит там, под корнями дерева, и при благоприятных обстоятельствах пролежит до скончания веков. С его точки зрения, это первый по важности факт. Полиция не ищет его, не подозревает и даже не интересуется этим эпизодом из прошлого. Камера смертников ему, Брансону, не грозит.
   Во-вторых: за ним наблюдают как минимум две группы людей, не имеющих отношения к полиции, и цель этого наблюдения не вполне ясна. В то же время это вовсе не является уголовным преследованием. Очевидно, эти люди подозревают, что Брансон либо что-то знает, либо может что-то сделать.
   Но ничего необычного он еще не сделал — в этом Брансон был совершенно уверен. Несомненно, призрак Элайн завладел самыми дальними и темными уголками его мозга, но в остальном сознание его оставалось абсолютно ясным.
   Значит, речь шла о преступлении, которое он с большой вероятностью мог совершить в будущем. Но по сути дела Брансон мог сделать только две веши, способные взволновать власти: он мог перейти на сторону врага или просто дезертировать из рядов своей армии. Это и беспокоило Рирдона, о чем он откровенно признался Брансону. То есть обе враждующие стороны, и своя, и вражеская, рассматривали его как слабое звено.
   Брансона передернуло от этой мысли. Значит, мнение о нем все же было достаточно низким, если в нем могли видеть лишь слабость. Никто не обратил внимание на таких крутых мужиков, как Поттер, Кейн или Маркхэм. Нет, они все видели, что Брансону нужен только легкий толчок.
   Он подумал, что здесь опять заговорили эмоции. Обида или сознание собственной неполноценности — очень опасный советчик. Нет, надо смотреть на вещи объективно.
   Почему враги выбрали меня как подходящую цель и не обратили внимания на других? Ответ: потому, что в данных обстоятельствах я был более всего доступен, я подходил в качестве жертвы лучше всего. Это была чистая случайность. Почему Джо Соан был сбит машиной, когда никто из его друзей или соседей не пострадал от такого несчастья? Ответ: потому что Джо и машина в результате случайного совпадения встретились во времени и в пространстве.
   Сбит?
   Сбит?!
   Неожиданно его глаза уставились в одну точку, а ладони покрылись липким холодным потом. Тот проклятый день начался с падения на лестнице. Брансон мысленно прокрутил события с самого начала. Он прошел уже десять или двадцать ступенек, и ему оставалось еще около двадцати. И тут перед глазами будто блеснула вспышка, он почувствовал, что падает, а затем двое мужчин, случайно оказавшихся рядом, подхватили его под руки и тем самым уберегли от более серьезных травм. Он прекрасно помнил их вытянутые руки, их взволнованные глаза…
   Их руки подхватили его за мгновение до падения. Теперь, когда он подумал об этом, ему показалось, что они были чересчур уж проворны и умелы, как будто заранее знали, что должно произойти, и хорошо подготовились к своей роли. Они действовали так, будто предвидели все от начала до конца.
   Возможно, они действительно спасли его от серьезных повреждений, но все-таки Брансон ударился намного сильнее, чем рассказал Дороти. Он потерял сознание и очнулся, уже сидя на ступеньках, а с двух сторон от него находились озабоченные спасители. Синяк и ссадина на локте были следствием удара о перила, это он хорошо помнит, а вот когда он получил шишку на затылке?
   Боже, а если его ударили сзади?!
   В тот момент случай на лестнице потряс его до глубины души — так, что все свободное от работы время было безнадежно испорчено. Вспоминая это теперь, он совершенно не мог восстановить в памяти свои действия до прихода на работу. Брансон хорошо помнил, что его очень сильно беспокоило то состояние, из-за которого он упал, и он даже подумывал обратиться по этому поводу к доктору. У него было опасение, что виной всему стал сердечный приступ, но он очень боялся услышать подтверждение своей догадке и поэтому в конце концов решил не связываться с врачами.
   Да, его состояние в тот день было таким, что несколько раз он полностью утрачивал ощущение времени. В результате он потерял очень много времени — непонятно, как и где, а когда он взглянул на часы и понял, что уже поздно, ему пришлось даже взять такси, чтобы успеть на работу.
   Вот так и началась та пятница, тринадцатое число.
   Это был несчастливый день. Падение на лестнице, удар по черепу, неизвестно куда исчезнувшее время. Двое шоферов-дальнобойщиков, рассказывающих страшные небылицы в станционном кафе, здоровенный детина, преследовавший его вечером. Вспышка страха и Рирдон, идущий по следу. Военная кампания, полк, армия…
   Брансон замер на месте, прикусив губу, его кулаки сжались сами собой. Для того чтобы сделать атомную бомбу, требуется много тщательной и кропотливой работы. Но для того чтобы она сработала, необходим лишь небольшой детонатор.
   «Она ничего не стоит, пока ты не дернешь за веревку».
   Предположим, просто предположим, что кто-то придумал подобный же метод работы с человеческим мозгом. В память человека вносится определенная информация, способная составить что-то вроде «критической массы». Она спокойно лежит и ждет своего часа — недели, месяцы, может быть, годы. До того момента, пока не придет кто-нибудь и не дернет за веревочку. Всего несколько слов, сказанных шофером-болтуном, послужили тем самым детонатором.
   И тогда с его психикой произошел взрыв.

   Брансон соскочил с поезда на своей станции, почти бегом прошел по платформе, расталкивая прохожих и поминутно извиняясь. Несколько человек даже повернулись ему вслед. Он понимал, что чересчур привлекает к себе внимание, что совершенно забыл о конспирации, но он был слишком погружен в свои мысли и слишком торопился, чтобы помнить еще и об этом.
   Ответить на его гипотезу могут лишь те, что должны были стать полком и дивизией — но не стали, выбитые из рядов армии вражеским огнем. Некоторое из них могут даже вспомнить, с чего начались их кошмары, послужившие толчком к бегству. Возможно, кое-кто даже окажется более откровенным, чем Хендерсон, который ведь так ничего конкретного не сказал. Более того, возможно, что чей-то мозг удастся даже подвергнуть тестированию.
   Но попробуем навести порядок хотя бы в собственной голове. Я не полицейский, не тайный агент и не представитель власти. Я — Ричард Брансон, ученый, такой же, как и ты. Я тоже нахожусь в бегах, потому что мой мозг существует в придуманном кем-то фантастическом мире. Меня не ловят за убийство, хотя я уверен, что его совершил. Мне чудится, что двадцать лет назад я убил девушку по имени Элайн Лафарж. А в каком преступлении обвиняет тебя твоя память?
   Если хотя бы один из них, только один, скажет:
   — Боже мой! Брансон, в этом действительно есть что-то странное! Это ведь я убил ее в местечке по имени Бельстон. Какого же черта ты…
   — Скажи мне, почему ты это сделал?
   — Она сама довела меня до такого состояния. Я вовсе не собирался бить ее кирпичом по голове, но в тот момент был совершенно не в себе…
   — А почему ты забыл об этом?
   — Ну… э… это было так давно, и я так старался выбросить эту историю из памяти.
   — То же самое произошло и со мной. А может быть, нам стоит вместе объехать других беглецов и выяснить, сколько еще человек убили бедную Элайн Лафарж. Это будет весьма занимательное путешествие, мы узнаем много нового и интересного, а потом сможем составить в тюрьме целую камеру смертников. В такой компании не страшно будет ждать электрического стула, ведь правда?
   Что ж, может быть, и так. Но вполне допустимо, что наши враги умнее и искуснее и вполне способны снабдить каждого своим собственным индивидуальным фантомом. К примеру, Хендерсон озабочен совсем другим преступлением: он даже глазом не моргнул, услышав об Элайн и про Бельстон.
   Теперь Брансон был уже полностью уверен в том, что злосчастная Элайн была всего лишь иллюзией. Да, принять эту мысль оказалось довольно трудно, ведь против нее восставала память. А спорить со своей памятью так же нелегко, как отвергать свое отражение в зеркале.
   Несмотря на отсутствие подтверждений и массу опровержений, его память цепко держалась за самый страшный момент в его жизни. И даже зная, что это был всего лишь дурной сон, он очень хорошо мог вспомнить черты лица умирающей Элайн, ее темные волосы, перехваченные голубой лентой, ее черные наполненные болью глаза и изломанные алые губы, тонкие ноздри и струйку крови, стекающую по лбу. На ней было жемчужное ожерелье, черные туфли, золотистый браслет на руке. Эта картина жила в памяти со всеми мельчайшими подробностями и оттенками, она была такой полной, какой может быть только в жизни.
   Могла ли она быть реальной?
   Или это был тот самый кусок информации, который и представлял собой критическую массу?
   В конце концов, есть организация, способная с легкостью выяснить вопрос: существовала ли в природе Элайн Лафарж или же ее просто никогда не было? Но получить такую информацию без содействия Рирдона будет нелегко, а ему пока не хотелось обращаться туда за помощью — особенно в свете последних событий. Кроме того, это может полностью связать его как раз в тот момент, когда он уже превратился из дичи в охотника. Нет, он обратится к Рирдону и силам, стоящим за его спиной, только в крайнем случае, как к последней инстанции.
   Конечно, его коллеги-беглецы могут оказаться еще менее разговорчивыми, чем даже Хендерсон. Но на данный момент ему требуется самому попробовать во всем разобраться. Может быть, следует даже самостоятельно отыскать некоторые источники информации.
   Пять человек могут разрешить загадку Элайн Лафарж.
   Пять человек должны знать о ней, и их нужно заставить говорить.
   Среди этих пяти были двое мужчин, которые подхватили его тогда на лестнице, два разговорчивых шофера и его преследователь, здоровенный иностранец, который и заставил его пуститься в бега. Если Брансон прав в своих догадках, то должен быть еще и шестой — невидимый руководитель, которого он не включил в список только потому, что пока не смог его идентифицировать. Любой из этих пяти мог дать ниточку, которая приведет к другим людям, а может быть, и целой организации, скрывающейся за их спинами.
   Продолжая думать об этом, он забавлялся внезапно проснувшейся в нем жаждой мести. Будучи кабинетным мыслителем-аналитиком, Брансон всегда рассматривал желание заехать кому-нибудь кулаком в зубы как примитивный животный инстинкт. Но теперь этот инстинкт уже не казался ему таким первобытным.
   Да, если отныне ему выпадет такой шанс, то он соберет всю свою злость в кулак и этим кулаком напрочь вышибет чьи-то зубы.
   Иными словами, Брансон пребывал в ярости и чрезвычайно наслаждался этим новым для себя состоянием.

9

   Темное покрывало ночи легло на небо, уличные фонари замерцали своим теплым светом, а витрины магазинов ярко осветились неоном. Это был его город, но он не шел домой: слишком велика была вероятность встретить где-то там нежелательных соглядатаев, ждущих, когда заблудшая овца вернется в свой хлев. Ну и пусть ждут, могут даже пустить корни — а у него еще есть много других дел. Ему требовалось некоторое время, чтобы побродить вокруг, присмотреться — а потом нанести свой сокрушающий удар.
   Брансон двигался до городу быстро, но осторожно. В этом городе жили сотни людей, знавших его в лицо, — служащие института, просто знакомые или постоянные дорожные попутчики. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел и узнал его раньше времени. Еще меньше ему хотелось, чтобы кто-нибудь с ним заговорил. Чем меньше людей будут знать о его возвращении, тем лучше. Избегая хорошо освещенных улиц и улиц с крупными магазинами, он зашел только в маленький магазинчик, чтобы купить себе расческу, зубную пасту и бритву. Путешествие закончилось в мотеле на дальней окраине города, противоположной от его дома.
   Там он помылся и поужинал. Какое-то время его снедал соблазн позвонить Дороти и договориться с ней о встрече где-нибудь в кафе на краю города или в ином укромном месте. Но детям скоро надо будет ложиться спать, и жене придется найти кого-нибудь из соседей, чтобы он посидел с малышами. Нет, звонить лучше утром, когда дети будут в школе. А пока лучше связаться с Хендерсоном — если тот, конечно, все еще находится в Лейксайде.
   Он спустился вниз, к телефону, набрал номер и услышал голос Хендерсона.
   — Ты все еще на месте? — спросил Брансон. — А я думал, ты уже уехал.
   — Поеду завтра, — сообщил Хендерсон. — Старик Эдди согласился приглядеть за магазином, он просто в восторге от этого. Ну, а ты связался сам знаешь с кем?
   — Да. Они абсолютно не в курсе.
   — Что ты имеешь в виду?
   — Совершенно ясно, что они об этом случае ничего не знают.
   Но Хендерсон был завзятым скептиком:
   — Если даже они что-то знают, они просто могли не сообщить об этом первому попавшемуся незнакомцу, да еще и по телефону. Скорее, они просто постарались бы тебя прихватить. Ты дал им достаточно времени на это?
   — Нет.
   — Тогда ничего нельзя гарантировать.
   — Мне не надо было давать им время. Они вовсе не собирались меня прихватывать.
   — Почему ты в этом так уверен?
   — Потому что они даже не сделали попытки затянуть разговор и выяснить мое местонахождение, — объяснил Брансон. — Более того, я предложил самому приехать к ним, а они стали меня от этого отговаривать. Они сказали, что это будет пустой тратой времени. Словом, не проявили никакого интереса к моей персоне. Я говорю тебе, Хенни, все это дело — чистая иллюзия, и я собираюсь действовать дальше, целиком исходя из этого предположения.
   — Действовать, исходя из этого предположения? Что ты имеешь в виду? Ты собираешься вернуться в институт?
   — Нет. Пока нет.
   — Тогда что?
   — Поболтаюсь вокруг и суну свой нос в разные дыры. Авось обнаружу что-нибудь стоящее. По крайней мере, попробую это сделать. Без труда не вынешь и рыбку из пруда.
   — У тебя есть ниточка, за которую стоит потянуть?
   — Может быть, я еще не вполне в этом уверен. — Брансон нахмурился и продолжил. — Если твоя проверка докажет, что я прав и твои опасения беспочвенны, я советую тебе подумать об обстоятельствах, при которых все это началось. Особое внимание рекомендую обратить на все необычные события и обстоятельства тех дней. Тебе нужно вспомнить людей, при которых это происходило. Их-то ты должен подозревать в первую очередь. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
   — Слушай, Брансон, по-моему, ты вполне можешь попытать свои силы на поприще частного детектива. Но я свои способности сыщика в этом деле испытывать не собираюсь. Я не приспособлен к этой работе ни по образованию, ни по наклонностям.
   — Равно как и я, но кому-то же надо этим заняться? Кроме того, ты никогда не узнаешь, на что способен, пока не попробуешь это сделать.
   — Ну, действуй по-своему.
   — Я так и делаю. Я уже устал делать что-то по чужому желанию. — Брансон вновь почувствовал, что у него сжимаются кулаки. — Хенни, если ты выяснишь, что ты чист, ради всего святого не успокаивайся на этом. Не впадай в спячку, как ленивая собака, вновь отыскавшая свой дом. Возвращайся и присоединяйся ко мне. Возможно, что с нами сотворили это одни и те же люди. Ты можешь опознать одних, а я — других. Мы должны помочь друг другу в поисках их.
   — Ну, я еще ни в чем окончательно себя не убедил, — возразил Хендерсон, инстинктивно продолжая сопротивляться песне «вернись, я все прощу». — Ты-то во все поверил и жаждешь крови. А я еще только собираюсь проверить и получить надежду на избавление от болезни. Словом, в данный момент у нас разные позиции. Возможно, что через несколько дней я тоже буду ощущать себя так же, как ты. Вот тогда-то я и решу, что мне делать дальше.
   — Хенни, извини меня за чрезмерную патетичность, но подумай: достоин ли ты звания мужчины, если все еще не хочешь посадить этих мерзавцев на электрический стул? — взорвался Брансон.
   — Как только у меня появится такое желание, я тебе сообщу, — пообещал Хендерсон. — Ладно, желаю удачи!
   Закончив разговор, Брансон взял у дежурного телефонный справочник, сел на диванчик в углу и начал изучать его — страницу за страницей, строчку за строчкой. Время от времени он делал выписки на листке бумаги.
   В итоге у него на руках оказался короткий список адресов и телефонов нескольких адвокатских контор и известных психиатров, агентств по прокату машин и детективных агентств, одной частной транспортной компании, а также дюжины дешевых забегаловок, в которые он раньше и не подумал бы зайти. Большинство этих данных ему могут и не понадобиться, но иметь их под рукой было бы очень удобно.
   Уложив список в свой бумажник, Брансон поднялся в номер и начал приготовления ко сну. В эту ночь сон у него был глубокий и спокойный.

   В половине десятого утра, когда Дороти уже должна была проводить детей в школу и вернуться, он позвонил домой. Он был очень осторожен, организуя встречу с женой: мало ли кто прослушивает их телефон. Требовалось назначить встречу так, чтобы это поняла только она.
   — Слушай, дорогая, это срочно, и я не могу попусту терять слова. Можешь ли ты встретиться со мной за ленчем около половины первого?
   — Конечно, Рич, я вполне…
   — Ты помнишь то место, где ты потеряла свою серебряную пудреницу, а потом ее нашла? Я буду ждать тебя там.
   — Дорогой, но почему…
   Он повесил трубку, не дав ей договорить. Без сомнения, это ее очень обидело, но другого выхода просто не было. Рирдон и те, кто стоит за ним, имеют полную возможность подслушивать телефонные разговоры и, несомненно, занимаются этим, если считают полезным. Краткость и неопределенность были единственным спасением от чужих ушей.
   В десять он уже околачивался около ворот транспортной компании. Это был промышленный район, вытянувшийся вдоль широкой дороги, по обеим сторонам которой тянулись фабрики, заводы и склады. Движение здесь было не таким интенсивным, как в центре города, на дороге мелькали только грузовики. Прохожих тоже было очень мало. Ему пришлось гулять вдоль ворот около полутора часов, и за это время только один грузовик въехал в ворота и ни одного не выехало. Брансон внимательно рассмотрел шофера и его напарника — оба они были ему совершенно незнакомы.
   Сразу же за воротами находились весы для автомашин, а рядом с ними стояла будка, в которой сидел скучающий мужчина. Он что-то записывал, когда мимо проезжала машина, а затем продолжал с тоской глазеть на мир. Заметив маячащего перед воротами Брансона, этот человек начал с любопытством за ним наблюдать. В конце концов он вылез из своей будки, подошел к воротам и сказал:
   — Вы ждете кого-нибудь, мистер?
   — Высматриваю пару знакомых парней, — лаконично ответил Брансон.
   — Они долго не появляются, не так ли? Скажите, как их зовут, и я им передам, что вы здесь их ждете.
   — К сожалению, я знаю их только в лицо.
   — Это хуже, — заметил мужчина. Внезапно в его будке зазвонил телефон.
   — Подождите немного, — сказал мужчина и вернулся к своему рабочему месту. Он снял трубку, посмотрел что-то в своей тетрадке, ответил и опять подошел к воротам.
   — Я могу описать этих людей, — предложил Брансон без всякой надежды.
   — Нет, это не поможет. Я вряд ли узнаю по устному описанию даже свою тетю Марту.
   — Но, может быть, все-таки попытаться?
   — Нет, не получится. — Человек в раздумье почесал свою лохматую голову, а затем показал рукой через двор. — Вот что я вам скажу: идите-ка вы в контору и спросите там Ричардса. Он знает всех служащих так же хорошо, как свое лицо. Это его работа, он их нанимает и увольняет.
   — Огромное спасибо!
   Брансон пересек широкий двор, вошел в контору и обратился к девушке, сидящей за барьерчиком:
   — Могу я переговорить с мистером Ричардсом?
   Она холодно, оценивающе оглядела посетителя.
   — Вам нужна работа?
   — Нет, — Брансон был несколько шокирован. — Мне требуется кое-какая информация.
   Ричарде вышел через несколько минут. Это был мужчина с тонкими чертами лица и взглядом, лишенным юношеских иллюзий. Вежливость в общении давалась ему с видимым усилием.
   — Чем могу вам помочь?
   — Я пытаюсь найти пару водителей.
   — Зачем?
   — Э…
   — Зачем они вам понадобились? Они что-нибудь натворили? И вообще, кто вы такой? Вы из полиции или расследуете страховое дело?
   — Мне кажется, вы зря сразу же ожидаете худшего, — попытался улыбнуться Брансон. — Судя по всему, с этими ребятами много возни…
   — Это уж мое дело. А вот в чем ваше дело?
   Судя по всему, этот человек привык властвовать и подействовать на него могла такая же власть. Поэтому Брансон вывернулся, умудрившись даже остаться на грани правды:
   — Я служащий министерства обороны, — он протянул Ричардсу свой пропуск в Центр, который тот изучил с большим вниманием и уважением, — благо на нем был изображен орел, но не указана должность.
   — У меня есть основания считать, что двое ваших шоферов располагают информацией, которая может заинтересовать наш отдел. Если я найду их, я бы хотел задать им несколько вопросов.
   Удовлетворенный таким оборотом дела, Ричарде стал куда более доброжелательным:
   — Как их имена?
   — Я не знаю. Я могу дать их словесный портрет. Ваш служащий у ворот сказал, что вы сможете их узнать даже по словесному описанию.
   — Хорошо, я попробую. Как же они выглядят?
   Брансон постарался дать максимально подробное описание двух мужчин, которые ужинали тем вечером в станционном буфете. Ему показалось, что эти описания весьма удались, поскольку портреты были с мельчавшими деталями.
   Когда он закончил, Ричарде пожал плечами:
   — У нас работает сорок восемь шоферов, разъезжающих по всей стране. Под ваше описание подходят порядка двадцати из них. Некоторые из них вернутся через В пару дней, другие — через пару недель. Если вы захотите видеть всех, то вам придется ждать довольно долго.
   — Плохо, — заметил Брансон разочаровано.
   — Вы уверены, что они работают в нашей компании?
   — Я не знаю, где они работают.
   — Святый боже! — Недоверчиво уставился на него Ричарде. — Какие знаки они носили на фуражке или на нагрудных карманах?
   — Не знаю.
   — Хорошо. На каких марках машин они были. Какого цвета были эти грузовики, какие на них имелись надписи и прочие знаки?
   — Не знаю. Когда я их видал, они были без машин. Очевидно, они ждали поезда на железнодорожной станции.
   — Господи, — Ричарде молитвенно взглянул на небеса, — позвольте мне вам кое-что объяснить. Обычные шоферы грузовиков не пользуются поездами — разве что только по дороге в крематорий. Они отвозят груз по назначению и при необходимости привозят другой обратно. Если обратного груза нет, то они возвращаются домой порожняком. Так что те люди, о которых вы ведете речь, скорее всего, были перегонщиками.
   — ?…
   — Перегонщиками автомобилей, — объяснил Ричарде с подчеркнутым терпением. — Они доставляют в нужное место не груз, а саму машину. А дальнейшие распоряжения получают уже там. Или им дают новую машину, с грузом или без, и они перегоняют ее на новое место, либо их направляют для получения новой машины в другой город, и тогда они пользуются автобусом или поездом. Иногда их используют и как подменных шоферов для замены тех, кто находится в отпуске или болен. Это своего рода цыгане, настоящие кочевники. Сегодня здесь, а завтра бог ведает где еще.
   — Понятно, — сказал Брансон, осознавая, что детектив из него получился более чем слабый.
   — Дело в том, что перегонщиков нанимают очень крупные фирмы, разбросанные по всей стране, а не такие маленькие компании, как те четыре, которые имеются в нашем городе. Таких фирм по всей стране лишь около дюжины, и каждая из них имеет более сотни шоферов. Ваше описание может подойти к сотням шоферов, которые в данный момент находятся в любой точке земного шара от Северного полюса до Южного. — Ричардсон театрально развел руками. — Искать их еще хуже, чем двух конкретных блох в собачьей будке. Я бы на вашем месте не стал этим заниматься: жизнь слишком коротка.
   — Понятно, — сказал Брансон. — Я обязательно прислушаюсь к вашему совету. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали, учиться никогда не поздно.
   — Не стоит благодарности, — сказал Ричарде, провожая Брансона глазами. — Да, вот что еще, я только что об этом подумал. Пара перегонщиков не могла ждать поезда на нашей станции.
   — Почему?
   — Они никогда сюда не заезжают. Здесь же нет их базы.
   Брансон медленно переварил эту информацию:
   — Значит, они были вовсе не теми, кем казались? Но выглядели они как обычные шоферы.
   — В наши дни можно встретить даже человека, который выглядит как Наполеон, но все-таки им не является.
   Брансон вернулся обратно к барьеру, перегнулся на другую сторону и, схватив Ричардса за руку, сильно потряс ее:
   — Огромное вам спасибо. Вы действительно оказали нам серьезную услугу.
   Он вышел из конторы, быстро пересек двор и подошел к воротам. Сторож вышел из своей будки и поинтересовался:
   — Успешно, мистер?
   — Нет, — ответил Брансон. — Их вчера повесили. Справедливость восторжествовала.
   Он продолжал идти, не давая возможности для дальнейших вопросов. Сторож застыл, как громом пораженный, потом бросился в будку и схватился за телефон.
   — Кого там повесили? Или этот парень сумасшедший?
   — Суини, тебе платят за то, чтобы ты держал их снаружи, а не проводил внутрь. Рекомендую больше не спать на работе!

   Зная по опыту, каким будет маршрут Дороти, Брансон стоял на краю небольшой стоянки для автомашин и наблюдал за ее приездом. Примерно за пять минут до назначенного времени она въехала на стоянку, ловко зарулила на свободное место, вышла из машины и захлопнула дверь. Задержавшись только для того, чтобы заплатить за стоянку, она вышла на улицу и поспешила вдоль нее. Сумка висела у Дороти под правой рукой, хорошо знакомый ему чемоданчик, она взяла в левую. Она шла довольно быстро, демонстрируя в деле свои стройные ноги, на которые многие мужчины до сих пор бросали восхищенные взгляды.
   Тем временем к стоянке подъехала еще одна машина и встала недалеко от автомобиля Дороти. Из нее вылезли двое мужчин, заплатили за стоянку и повернули направо. Они двигались неторопливым шагом всего в ста ярдах позади Дороти. Несколько дней назад Брансон отнесся бы к этой паре с немалым подозрением, но сейчас он решил, что эти двое были слишком седыми и пожилыми, чтобы играть в Шерлоков Холмсов. Тем не менее он направился вслед за ними весьма осторожно, наблюдая, не появятся ли другие сопровождающие, которых могла привести за собой Дороти.
   Вскоре оба пожилых мужчины свернули к какому-то учреждению и прошли внутрь через вращающиеся двери. Дороти продолжала идти впереди, иногда замедляя шаги перед интересующими ее витринами. Внимательно оглядев окрестности, Брансон пришел к выводу, что слежки за Дороти все-таки нет. Он отметил только двух случайных прохожих, идущих в том же направлении. О том, что надо обращать внимание и на проходящий мимо транспорт, он просто не догадался.
   Дороти подошла к небольшому ресторанчику, где несколько лет назад оставила на столике серебряную пудреницу, а потом вернулась и нашла ее. Она вошла внутрь как раз в половине первого. Двигаясь по противоположной стороне улицы, Брансон прошел еще сотню ярдов, затем пересек проезжую часть и вернулся к ресторанчику с другой стороны. Он не заметил никого, кого бы ввел в растерянность этот маневр. Насколько он мог судить, все было спокойно. Тогда он вошел в ресторанчик и нашел Дороти сидящей за дальним уединенным столиком для двоих.
   — Здравствуй, дорогая, — сказал он, вешая шляпу на ближайшую вешалку и усаживаясь напротив жены.
   — Здравствуй, дорогой, — ответила она. — Ты так в костюме и спишь?
   Инстинктивно он разгладил рукава и возразил:
   — Ну, положим, он не такой уж и мятый.
   — А в чем же ты спишь? — продолжала она с опасной любезностью.
   — Я сплю в кроватях, — ответил Брансон. — Послушай, Дороти, я встретился с тобой не для того, чтобы…
   Он замер не полуслове, когда она наклонилась и, достав из-под стола чемоданчик, положила его на стол. Это был тот самый дорожный чемоданчик, который он оставил в поезде, во время бегства от Рирдона. Брансон мрачно уставился на него.
   — Где ты это взяла?
   — Высокий темноволосый незнакомец пришел к нам, постучал в дверь и отдал мне его.
   — Он не сказал, как его зовут?
   — Сказал, Рирдон. И я, естественно, хотела бы знать, как он попал к этому человеку и как же ты обходишься без своих бритвенных принадлежностей, полотенца и ночной пижамы.
   — Если уж тебя это так интересует, могу ответить — я сплю в подштанниках. Что он тебе еще сказал?
   — Он сказал, что ты отпускаешь бороду и предпочитаешь спать голым, а причины всего этого он просто не знает. Если я не буду задавать вопросов, то не услышу и лжи, а он не хочет быть виновником возможного развода.
   — Верь ему больше, — хмыкнул Брансон. — Он хотел разозлить тебя. Судя по всему, он решил, что, если это получится, ты быстрее согласишься ему помочь. Он, конечно же, задал тебе вагон вопросов — когда ты обо мне последний раз что-либо слышала, где я нахожусь, что я делаю, и так далее.
   — Он задал несколько вопросов. Но я ему ничего внятного не сказала, да и не могла этого сделать при; всем желании. Слушай, Рич, что происходит?
   — Я бы очень хотел рассказать тебе все, но пока не должен этого делать. Пока нет. Когда все это дело завершится, власти могут пожелать оставить подробности в тайне. Ты знаешь, что они способны сделать с людьми, которые разговаривают слишком много?
   — Да, конечно.
   — Пока я могу сказать тебе одно: все это очень секретно. Дело впрямую касается меня, именно это и беспокоило меня перед отъездом. С тех пор я узнал, что здесь запутан не только я, но и многие другие. Я также выяснил, что это все не так уж серьезно, как мне казалось вначале.
   — Это успокаивает, — произнесла она с явным облегчением.
   — Успокаивает, но только наполовину. По причинам, которые я сейчас не могу объяснить тебе, это дело надо довести до удовлетворительного конца… — Брансону очень хотелось хотя бы частично посвятить Дороти в проблему, не раскрывая всей ее сути. — Это как больной зуб: ты можешь положить на него ватку с каплями, и он на время перестанет болеть. Но это лишь полумера, на самом деле больной зуб надо просто вырвать.
   — И ты собираешься этим заняться сам?
   — Я один из тех, кто пострадал из-за этой истории, и я считаю, что должен докопаться до ее истоков, — если, конечно, смогу.
   — О каких страданиях ты говоришь? А власти разве не могут ничего сделать?
   — Им пока не удается до этого дотянуться, к тому же они не понимают, что происходит. Я выяснил… — он заметил предупреждающий взгляд жены и обернулся. За его спиной молча стоял официант.
   Взяв у официанта меню, он обсудил его с Дороти и сделал заказ. Официант ушел и Брансон продолжал:
   — Я нашел одного парня, который мог бы мне в этом деле помочь. Это Хендерсон, баллистик из «красного» отдела. Ты помнишь его?
   — По-моему, нет, — призналась она, немного подумав.
   — Такой крупный мужчина, с брюшком и лысеющей макушкой, в очках без оправы.
   — Все равно не могу вспомнить. Наверное, он не очень-то производит впечатление на женщин.
   — Да он к этому никогда и не стремился. Он не из тех, на кого женщины обращают внимание.
   — Хочешь сказать, что он очень замкнутый?
   — Пусть будет так. — Он состроил физиономию, которая вызвала у нее улыбку. — Так вот, Хендерсон может позвонить мне в любой момент. Меня не будет дома еще несколько дней, но пусть это тебя не тревожит. У меня есть веские причины для отсутствия…
   — Именно об этом и говорил тот тип, Рирдон.
   — Чертов Рирдон!.. Ладно, теперь слушай внимательно. Если Хендерсон позвонит, скажи ему, что я на работе, со мной нет связи, и спроси у него, что мне передать. Если ему надо, чтобы я позвонил, спроси, куда требуется звонить — в магазин или по какому-то другому номеру? Тебе все понятно?
   — Я справлюсь. Искусство брака в том и состоит, чтобы уметь управляться с делами мужа…
   — И еще, если кто-нибудь, Рирдон или тот здоровенный тип с иностранным акцентом, заявится к тебе и начнет донимать вопросами, ты все еще про меня ничего не знаешь, понятно? И ты ничего не слышала о Хендерсоне — даже если только что разговаривала с ним по телефону. И не обращай внимания на то, кто меня спрашивает: репортер, агент ФБР или маршал в полной парадной форме. Ты все равно ничего не знаешь. Хорошо?
   — Хорошо, — согласилась она. — Но могу я узнать, кто такой Рирдон?
   — Офицер разведки.
   Ее лицо выразило удивление и озадаченность.
   — А ты уверен, что занимаешься своей работой?..
   Брансон довольно резко оборвал жену:
   — Во-первых, страдания обучают, а он не страдает и вряд ли сможет понять психологию тех, кто страдает. Во-вторых, есть разные представления о том, чем должна заниматься разведка. И наконец, третье: он обучен иметь дело с обычными вещами и пользоваться обычными методами. Я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами и предлагал мне свои методы. Мне достаточно правил внутреннего распорядка, которые я выполняю в институте, чтобы подчиняться чьим-то еще требованиям.
   — Хорошо, если он покажется на горизонте, я буду разговаривать с ним, широко раскрыв ничего не понимающие глаза.
   — Так и делай. Это, конечно, его не проведет, но и узнать от тебя он ничего не сможет.
   Им подали заказ. Во время еды они вели ничего не значащую беседу, но за кофе Брансон опять вернулся к беспокоившему его предмету.
   — Есть еще одна вещь: этот верзила, которого ты определила как иностранца. Я видел его несколько раз, но я бы хотел, чтобы ты мне его описала еще. Разные люди видят по-разному, и ты можешь дать мне дополнительные детали.
   Дороти сделала то, что он просил, еще раз подтвердив свою наблюдательность. В дополнение к подробностям, которые помнил Брансон, она добавила маленький белый шрам длиною около дюйма, расположенный по диагонали с правой стороны верхней губы.
   — У этого человека есть привычка морщить губы, после того как он задает вопрос, и тогда шрам особенно выделяется, — сказала Дороти. — А еще создается впечатление, что этого человека очень трудно вывести из себя, но если уж выведешь, то успокоить его будет очень трудно. Он весьма хладнокровен и может вынести очень многое, но если его разозлить, то он сам не будет знать, как остановиться.
   — Он вел себя с тобой грубо?
   — Нет, напротив, он был сама вежливость.
   — Хм, — пробормотал Брансон, и начал в задумчивости постукивать пальцами по крышке стола. Официант неправильно понял этот его жест и принес счет. Брансон заплатил по счету, а когда официант отошел, вновь спросил Дороти:
   — Ты не замечала, что за последние дни за тобой кто-то следит?
   — Нет, Рич, я не обращала на это внимание. Ты думаешь, такое возможно?
   — Возможно все. Любой желающий выяснить, где я, в первую очередь будет держать в поле зрения тебя.
   — Да, наверное, ты прав.
   — Поэтому отныне постарайся приглядывать, не околачивается ли кто-нибудь около нашего дома. Если ты заметишь, что кто-то все время топчется там, то не слишком беспокойся, но постарайся его получше рассмотреть — так, чтобы при встрече ты могла его мне подробно описать. Возможно, я смогу уцепиться за эту ниточку.
   — Но он может быть просто другим сотрудником разведки?
   — Да, вполне возможно, что он будет из конторы Рирдона. Но так же возможно, что он будет из совершенно другое компании, и тогда это именно тот, кого я ищу. — Брансон встал из-за стола и взял свою шляпу. — Скажи детям, что я скоро вернусь. Я позвоню тебе завтра вечером, когда они лягут спать.
   — Хорошо, — сказала она, собрала вещи и вышла вместе с ним. На улице она опросила: — Тебе нужна машина? Может быть, тебя куда-нибудь подвезти?
   — Нет, лучше обойдусь без нее. Слишком многие знают ее номер. Я не хочу афишировать свое возвращении в город.
   Он положил руку на ее плечо и ободряюще сжал пальцы.
   — Рич, ты точно знаешь, что ты делаешь?
   — Нет. Я как слепой, идущий на ощупь с выставленными перед собой руками. — Он посмотрел на жену успокаивающим взглядом. — Вполне возможно, мне не удастся ничего добиться, но если так, то я не буду считать, что причиной тому стало мое бездействие.
   — Я представляю, как ты себя чувствуешь.
   С деланной улыбкой она направилась к автомобилю на стоянке. Брансон проводил ее взглядом, пока она не скрылась из глаз, потом остановил такси и направился к конторе другой транспортной компании. Он не возлагал особых надежд на этот визит, но ему нужно было получить подтверждения словам Ричардса.
   Там ему сказали:
   — Послушайте, мистер, без имен и фотографий шансов найти этих парней у вас не больше, чем выпить с Тутанхамоном. Они могут быть кем угодно и находиться в любой точке континента.
   Он вышел оттуда с полной уверенностью, что этот путь бесполезен. Итак, ему следовало попробовать другой путь. Он признает себя побежденным только тогда, когда испытает каждую возможность, и не ранее того.
   Побродив по тенистым окраинным улочкам, Брансон пришел к другой идее. А нет ли других путей, которые могут привести его к этим шоферам? Он мог придумать только одно место, где можно попробовать их найти: это станция и тот самый станционный буфет. Кто-нибудь, кто часто бывает там, может вспомнить их внешность — дежурный, буфетчик или на худой конец уборщик мусора.
   А если исключить эту пару, что останется у него тогда? Во-первых, этот детина, который за ним следил. В тот вечер он исчез около его дома, так что можно предположить, что он снял жилье где-нибудь по соседству. Кроме того, остаются те двое, которые поймали его на лестнице. Он видел их считанные доли секунды, когда падал, и с минуту после того, как пришел в себя. Но их лица запечатлелись в его памяти с фотографической точностью, и Брансон был уверен, что при встрече обязательно из опознает. Только вот где их искать? Как и исчезнувшие шоферы, они могут оказаться кем угодно и где угодно.
   Словом, у него есть три пути. Используя Дороти как приманку, он может выйти на этого здоровяка и через него добраться до остальных. Если ему удастся связаться с Хендерсоном и тот согласится помочь, дела пойдут гораздо успешнее, чем у него одного. В конце концов, он может просто найти Рирдона, все ему рассказать и отдать дело на откуп спецслужбам.
   Последняя идея ему настолько не понравилась, что он автоматически ускорил шаги по направлению к станции. Брансон не знал, да и не мог знать, что это было первое его движение в правильном направлении. Лишь этим путем он мог чего-то добиться.

10

   Явившись в буфет задолго до обеденного времени, Брансон уселся на высокий стул, заказал кофе и подождал, пока официант обслужит других посетителей. Когда парень освободился, он кивком подозвал его к себе, наклонился через прилавок и заговорил тихим голосом:
   — Вольт, я кое-кого ищу, и ты, возможно, сможешь мне в этом помочь. Ты не помнишь двух довольно здоровых парней в комбинезонах и фуражках, пивших здесь кофе около недели назад. Они выглядели как шоферы-дальнобойщики, а говорили о каком-то убийстве.
   — Убийстве? — Вольт изогнул брови, на лице его появилось уныние человека, столкнувшегося с теневой стороной жизни. — Нет, мистер Брансон, я не помню ничего подобного. И этих двух парней тоже припомнить не могу.
   — Постарайся вспомнить, два шофера. Сидели как раз вот здесь.
   Вольт послушно задумался.
   — Нет, мистер Брансон, извините, никого похожего не припомню. Я должен был их запомнить, если они были шоферами. Шоферы к нам редко заходят. Но я давно не видел здесь никаких шоферов.
   Тут его осенила другая мысль:
   — А вы уверены, что я в тот вечер работал?
   — Да, ведь ты всегда работаешь вечером в пятницу, не так ли?
   — Вы правы, но в таком случае в ту пятницу я был просто очень занят. Я и так не слишком-то часто смотрю по сторонам, особенно когда у меня много работы. Люди вокруг меня постоянно разговаривают, но я стараюсь их не слышать, пока они не называют заказ.
   — Ты думаешь, ты бы запомнил их, если бы они появились здесь хотя бы несколько раз?
   — Конечно, — ответил Вольт. — Я же говорю, шоферы к нам редко заходят.
   — Значит, вывод один — они были здесь всего один раз и с тех пор ты их не видал?
   — Выходит, так.
   — Хорошо. А не видел ли ты несколькими днями позже крупного парня шести футов ростом и фунтов двести весом. Плоский нос, тяжелые скулы, грубоватое лицо и белый косой шрам над верхней губой, сам напоминает переодетого полицейского. В тот вечер он сидел вон там, как раз напротив зеркала, ничего не говорил, а только глядел в зеркало, как будто оно его загипнотизировало.
   — Носит на левой руке кольцо в виде змеи, — продолжил Вольт, распрямив брови.
   — Да, по-моему, у него было кольцо, но я внимательно не рассматривал.
   — Разговаривает как иностранец?
   — Я сам не слышал, как он произнес хотя бы одно слово, но очень может быть, что он приезжий.
   — Был такой здесь несколько раз. — Вольт взглянул на часы. — Примерно вот в это же время. Но я не видел его уже около недели. Я его хорошо запомнил, потому что он всегда сидел, зыркая по сторонам глазами и не говоря ни единого слова. Он иногда уставится на меня, как будто хочет на что-то пожаловаться, но никогда ничего не скажет, кроме двусложного заказа.
   — Ты что-нибудь знаешь о нем?
   — Только то, что он производит впечатление иностранца.
   — А видел ли его когда-нибудь в компании с кем-то знакомым?
   — Нет, мистер Брансон, — ответил Вольт и со скучающим видом стер с прилавка несколько невидимых пятен.
   — Плохо, — вздохнул Брансон.
   Вольта окликнул один из клиентов, и тот пошел обслуживать его, потом стал наводить порядок на дальних полках. Брансон все сидел над своей чашкой кофе. Наконец Вольт подошел к нему и сообщил:
   — По-моему, его зовут Косей или Коззи, что-то вроде этого. А зачем он вам понадобился?
   — Да тут о нем полицейский расспрашивал. А откуда ты знаешь его имя?
   — Как-то вечером он сидел здесь, как всегда уставившись в зеркало, а тут пришли четверо парней. Один из них поздоровался и назвал его по имени. Ему это очень не понравилось. Он посмотрел на того парня своим тяжелым взглядом, надел кепку и вышел. Парень на это только пожал плечами.
   — Ты знаешь этого парня?
   — Нет. Я видел его несколько раз, но не часто. Просто случайный посетитель, который заходит сюда только под настроение.
   — А тех трех других знаешь?
   — Только одного из них, Джима Фолкнера.
   — Ну ладно. — Брансон отодвинул чашку и встал со стула. — А где можно найти этого Джима Фолкнера?
   — Я не знаю, где он живет, мистер Брансон, могу только сказать, где он работает. — Вольт опять взглянул на часы. — В парикмахерской Воуса на Бликер-стрит. Сейчас он как раз должен быть там.
   Эта парикмахерская находилась неподалеку, и Брансон направился прямо туда. Цирюльня Воуса представляла собой небольшое грязное помещение с двумя служащими и четырьмя стульями для клиентов. На неприбранном полу валялись остриженные волосы. Один парикмахер, седой мужчина лет пятидесяти, обслуживал клиента, сидящего на дальнем стуле. Второй парикмахер, щуплый юноша, развалился на скамье и читал комикс. Когда Брансон вошел, юноша встал и жестом указал ему на стул. Брансон сел и сказал:
   — Покороче сзади и с боков.
   Когда юноша закончил, Брансон расплатился и, сунув ему чаевые, тихо сказал:
   — Я бы хотел переговорить с тобой без посторонних.
   Дойдя вслед за ним до дверей, юноша спросил таким же тихим голосом:
   — Что вы хотите?
   — Тебя зовут Джим Фолкнер?
   — Да, а откуда вы знаете мое имя?
   — Мне сообщил его один знакомый, Вольт, из станционного буфета.
   — А, этот зомби…
   — Я пытаюсь найти парня, которого последний раз видели в этом буфете с неделю назад. Такой здоровый тип, он был там несколько раз. Вольт сказал, что однажды вечером ты зашел в буфет с тремя друзьями, и один из них поздоровался с этим громилой. Ты не помнишь этого случая?
   — Конечно, помню. Такой большой мужик, всегда очень мрачный. Джил еще засмеялся и сказал, что они такие же закадычные друзья, как кошка с собакой.
   — Джил?
   — Гилберт. — На лице юноши отразилось беспокойство. — А вам зачем это нужно? Вы что, из полиции?
   — Разве я похож на полицейского? Я просто потерял след этого мужчины и хочу его отыскать по чисто личному делу. Гилберту не о чем беспокоиться, могу тебе в этом поклясться. Так кто он такой, этот Гилберт, и как его можно найти?
   Фолкнер ответил с явной неохотой:
   — Его полное имя Гилберт Митчелл. Он работает в Стар-Гэрэж, в самом конце этой дороги.
   — Это я и хотел узнать. Спасибо тебе за помощь.
   — Пожалуйста, — ответил юный Фолкнер, все еще сомневаясь, мудро ли было выдавать своих друзей.
   Митчелл оказался хорошо сложенным парнем с постоянно приклеенной к губам улыбкой. Его руки были перепачканы машинным маслом, пятна этого масла имелись даже на его щеках. Он вытер лицо и руки еще более грязной тряпкой и переключил на Брансона вежливое внимание.
   — Я ищу одного здорового парня, — начал Брансон. — Не знаю ни его имени, ни адреса. В последний раз его видали в буфете на станции. Вольт сказал, что ты там тоже был с Джимом Фолкнером и парой других ребят. Ты поздоровался с этим верзилой, а он не очень-то этому обрадовался. Что ты о нем знаешь?
   — Ничего.
   — Но ведь ты с ним разговаривал, не так ли?
   — Я просто терял время.
   — Но что-то ты ведь должен о нем знать, если даже назвал его по имени.
   — Я о нем абсолютно ничего не знаю. Несколько раз видел его в бильярдной в Нижнем Городе. Я ходил туда два-три раза в неделю и в большинстве случаев он там был. Обычно он играл за соседним столом, вместе с другим мрачным типом, который звал его Косси. Вот и все.
   — А где находится та бильярдная?
   Митчелл подробно расписал Брансону, как найти это заведение.
   — Когда Косси обычно там появляется?
   — По-разному. Иногда он приходит туда рано, иногда довольно поздно. Лучше всего искать его около девяти часов вечера. — Митчелл расплылся в улыбке. — И не вздумайте играть с ним на деньги, мистер. Он вас разделает.
   — Спасибо за информацию и за совет.
   У Брансона совершенно не было желания играть в бильярд с Косси или с кем-нибудь другим. Сейчас единственным его желанием было увидеть цель, а уж дальше он будет действовать по обстановке.

   В бильярдной имелось около тридцати столов, примерно двадцать из них было занято. Брансон бродил среди табачного дыма, разглядывая игроков и зрителей, большинство из которых были настолько поглощены игрой, что не обращали на нового посетителя никакого внимания. Впрочем, никого из знакомых он тоже не нашел.
   Тогда Брансон подошел к маленькой конторке в глубине зала и заглянул в дверь. За столом сидел лысый мужчина, он играл внутренностями шахматных часов с самописцем и курил тонкую сигару. У стенки стояло несколько киев с обломанными концами и большая раскрытая коробка с зеленым мелом.
   — Мистер, вы случайно не знаете здесь здорового парня по имени Косси?
   Мужчина поднял голову, показав морщинистое живое лицо, вынул сигару изо рта и спросил:
   — А почему я должен вам отвечать?
   Не обратив внимания на этот вопрос, Брансон достал бумажник и извлек из него банкноту. Мужчина взял банкноту, которая тут же исчезла у него в руках, как у профессионального фокусника. При этом выражение его лица не стало более доброжелательным.
   — Его зовут Коставик или что-то в этом роде, — сообщил лысый, почти не двигая губами. — Он живет где-то поблизости. Ходит сюда недавно, недель пять или шесть, но довольно регулярно. По-моему, он часто переезжает с места на место. Чем он зарабатывает на жизнь, я не знаю, да и знать не хочу. Вот и все, что я могу о нем сказать.
   — А что можно сказать о его приятелях?
   — Одного из них зовут Шас, другого — Эдди. Есть и третий, но я никогда не слышал его имени. Все они говорят по-английски со странным и хорошо заметным акцентом. Если они и имеют американское гражданство, то ручаюсь, что в их паспортах еще не высохли чернила.
   — Очень вам благодарен. — Брансон многозначительно посмотрел на собеседника. — Никто вас ни о чем не спрашивал.
   — Да ничего такого и не было, — ответил лысый, вернув сигару обратно в рот и возобновив свою игру с самописцем.
   Покинув бильярдную, Брансон перешел дорогу, устроился в ближайшей парадной и стал наблюдать за входом в заведение. Пока ему невероятно везло — он получил максимум возможной информации и вполне мог бы на сегодня удовлетвориться этим. Если громила так и не покажется, он будет дежурить здесь завтра, а при необходимости и послезавтра. Очень приятно быть охотником, а не дичью.
   Небо постепенно темнело, на город опускались сумерки. Магазины постепенно начали закрываться, не составил исключение и тот, у входа в который пристроился Брансон. Отсутствие естественного освещения не принесло неудобств: свет от фонарей и витрин хорошо освещал лица прохожих на обоих сторонах улицы. Единственной проблемой оказалось уличное движение — поток машин иногда закрывал обзор, и тогда можно было не заметить человека, входящего в бильярдную. Кроме того, Брансон опасался, что им самим заинтересуется какой-нибудь ревностный полицейский. Полиция не любит бездельников в парадных, а особенно у входа в магазин.
   Не успела эта мысль прийти ему в голову, как полицейский действительно появился, причем именно на этой стороне улицы. Он двигался неторопливо, свободным размеренным шагом, помахивая дубинкой.
   Брансон вздохнул. У шпионов не такая уж простая работа, как это может показаться на первый взгляд. Он простоял здесь не более получаса и вот опять должен менять свой наблюдательный пункт. Причем избежать этого было невозможно: выйти и просто начать прогуливаться по улице было бы сейчас еще более подозрительно, чем оставаться в парадной.
   Вальяжно вышагивая, полицейский подошел к парадной — и прошествовал мимо, будто не заметив Брансона. Это было очень странно. Не заметить находящегося здесь человека было нельзя — и в то же время полицейский, глянув ему едва ли не в глаза, невозмутимо двинулся дальше. Это было совершенно нехарактерно для полиции. Брансон озадаченно проводил стража закона взглядом и вернулся к наблюдению за бильярдной.
   Через некоторое время полицейский вернулся. Он внимательно изучил все парадные — за исключением той, в которой прятался Брадсон. У этой парадной он лишь остановился, улыбнулся и даже поприветствовал Брансона кивком. Затем полицейский прошел дальше, заглядывая в парадные и время от времени пробуя замки. Брансон чувствовал себя как человек, которому ни с того ни с чего вручили медаль, даже не объяснив, за что.
   После этого его внимание снова переключилось на вход в бильярдную. Шесть человек вышло оттуда и четверо вошло. Он мог видеть лица тех, кто выходит, но разглядеть лица входивших было гораздо сложнее. Однако все они были среднего роста, не отличались массивностью, долгожданного Косси среди них явно не было.
   Терпение Брансона было вознаграждено в половине двенадцатого, когда из бильярдной появились три человека. С трепетным волнением Брансон узнал в одном из них парня, который подхватил его на ступеньках лестницы. Остальные двое были ему совершенно незнакомы. Брансон не видел, как этот парень входил в дверь, и не заметил его там — очевидно, это был один из тех, кто при входе показал ему только свою спину. А не стоит ли на время оставить мистера Коставика в покое и переключиться на эту троицу? Судя по всему, одна ниточка другой стоила.
   Беспечно беседуя, троица двинулась вдоль улицы. Брансон двигался за ними по другой стороне. Затем из темноты вышли еще два человека и последовали за Брансоном — каждый по своей стороне улицы. А еще дальше, на углу, полицейский дал знак, и машина с четырьмя пассажирами медленно развернулась и двинулась в том же направлении.
   Вся эта процессия растянулась вдоль улицы на добрых полмили. Наконец, передняя троица добралась до места, где от главной магистрали отходило несколько боковых улочек. Здесь все трое остановились, несколько минут поговорили и разошлись в три разные стороны. Брансон без колебания последовал за своим знакомым. Идущие за ним двое разделились и последовали за другими двумя, которых Брансон проигнорировал. Машина остановилась, и из нее вылез мужчина, который последовал за Брансоном, сам же автомобиль продолжал двигаться позади с почтительным интервалом.
   Лидер этой цепочки, судя по всему, ничего не подозревал. Перейдя пустынную площадь, он подошел к телефонной будке на углу, вошел туда и начал набирать номер. Брансон остановился так, чтобы на него падала тень от стены, и прислонился к холодному кирпичу. Его преследователь сделал вид, что кого-то поджидает, а замыкающая шествие машина притормозила у тротуара.
   Человек в телефонной будке дождался соединения и сказал в трубку:
   — Косси, я на Десятой улице. За мной следят. Да, разрази меня гром! Этот парень настолько зеленый, что над ним словно мигает сигнальный огонь и вовсю воет сирена. Что? Хорошо. Я приведу его к Сэмми.
   Выйдя из будки, он даже не взглянул в ту сторону, где в тени прятался Брансон, а по-деловому двинулся дальше. Брансон дал ему немного удалиться и последовал в том же направлении. То же самое сделала и машина.
   Через полминуты она достигла телефонной будки и остановилась. Из автомобиля вылез человек, набрал специальный номер, о чем-то быстро переговорил, затем позвонил в другое место и вернулся к машине.
   — Этот парень хорош. Надеюсь, он останется цел до конца представления.
   — Что нового на связи?
   — Они уже выяснили, кому был звонок.
   Машина тронулась дальше. Ведущий цепочки был уже невидим, но это ничего не значило: человек, который шел за Брансоном, указывал путь.
   Когда машина проехала еще несколько боковых улочек, человек, следовавший за Брансоном, вышел из тени и остановил машину. Он что-то прошептал сидящим в ней и указал на большое здание из серого камня, возвышавшееся чуть впереди по правой стороне улицы. Когда он отошел от машины, шофер наклонился вперед, сунул руку под приборную доску, достал оттуда микрофон, включил радиостанцию и что-то передал в эфир. Где-то в городе еще две полные пассажиров машины развернулись и направилась к этому месту.
   Так, ни разу не оглянувшись, человек из бильярдной резко повернул направо, поднялся на высокое крыльцо и вошел здание из серого камня. Его фигура растворилась в темноте парадной, дверь которой осталась открытой.
   Все еще прижимаясь к стене на противоположной стороне улицы, Брансон осторожно продвигался вперед. Он прошел мимо серого здания, остановился на ближайшем углу и попытался оценить ситуацию. Выбор был невелик. У него оставалось два варианта действий: либо зайти в дом, либо оставаться на улице. Во втором случае ему надо было приготовиться проторчать здесь всю ночь, до тех пор пока этот парень не выйдет вновь и не выведет его на других участников. А без этих участников все догадки Брансона даже при официальном рассмотрении дела останутся не более чем догадками и предположениями. Слишком уж фантастично выглядело это дело.
   Конечно, наблюдение за определенным домом или квартирой было работой, куда более подходящей для полиции или частного детективного агентства. У него в кармане лежали два адреса таких агентств. Но при данных обстоятельствах от них было мало пользы — так же, как и полиция, детективы просто не будут знать, за кем надо наблюдать. Брансон мог дать словесные описания подозреваемых, но после неудачи с транспортными компаниями он не очень-то доверял словесным портретам. То есть узнать этих людей в лицо был способен только сам Брансон. Таким образом, лишь он мог довести это дело до конца.
   Для того чтобы околачиваться здесь всю ночь, надо было иметь большой запас терпения. У него хватало терпения для решения научных задач, но терпение проторчать всю ночь на улице было несколько иного свойства. Кроме того, сегодня вечером он обнаружил безусловную связь между подозреваемыми: он следил за бильярдной в надежде выследить одного человека, а выследил совсем другого. Значит, по крайней мере, двое из подозреваемых часто бывают в одном и том же месте.
   Но здесь, в этом каменном убежище, может быть и третий член этой банды. А может, их вообще тут пять или шесть. Собравшись вместе, они замышляют новые преступления и смеются, потягивая пиво. Да, они хихикают, потому что где-то лучшие люди прячутся от воображаемых трупов.
   Брансон почувствовал, как в нем наливается гнев, и понял, что прямо сейчас войдет туда и испытает свою судьбу. В первый раз за всю свою жизнь он пожалел, что у него нет оружия. Хотя вообще-то оружие не было таким необходимым. Если уж гостиничные воришки могут проникать в комнаты и обшаривать у спящих людей карманы, то уж он наверняка сумеет проскользнуть в это логово, узнать что-нибудь полезное и исчезнуть оттуда невредимым.
   Во всяком случае, поднявшись наверх, он узнает имена хозяев квартиры, которые наверняка написаны на дверных табличках. Если среди них окажется фамилия Коставик, то этого будет достаточно, чтобы выскочить из подъезда и позвонить в полицию. А затем уже можно будет ворваться в квартиру и до приезда полиции затеять там драку.
   Брансон вернулся к серому зданию, поднялся на крыльцо, вошел в дверь и оказался в длинном узком коридоре, слабо освещенном одной лампочкой. Коридор заканчивался узкой лестницей с маленьким лифтом сбоку. Сюда выходили двери четырех квартир. На этаже было тихо, как будто здесь никто не жил, а вот сверху доносились приглушенные звуки радио, играющего «Марш Радецкого». Весь подъезд было грязным, с облупившейся штукатуркой, поцарапанными дверями и ободранными перилами.
   Как можно тише он переходил от двери к двери и читал имена хозяев квартир. При слабом свете лампочки ему приходилось почти водить носом по табличкам. На одной из табличек надпись была особенно витиеватой. Брансон смог только прочитать «Сэмюэль…», как вдруг дверь квартиры резко открылась. Одновременно сильный удар по затылку отправил его вперед.
   Эта двойная неожиданность оказалась настолько ошеломляющей, что он потерял равновесие и, влетев в квартиру, пробороздил носом ковер. За спиной послышался стук захлопнувшейся двери. Это была заранее рассчитанная ловушка — и мысль об этом успела мелькнуть у него в голове еще в момент падения. Увы, противник все-таки сумел его обыграть. Надо было срочно выворачиваться и что-то быстро делать.
   Таким образом, ударившись о ковер, он попытался сгруппироваться и быстро перекатиться вперед — прямо навстречу паре здоровенных ног. Оказавшись рядом с ними, Брансон обхватил их в районе коленей и изо всех сил дернул. Квартира содрогнулась, когда его противник рухнул на пол. Им оказался Косси.
   Одновременно кто-то склонился над Брансоном, пытаясь его схватить, но падение Косси помешало это сделать. Человек выругался и попытался подобраться с другого края, однако в этот самый момент здоровенный сапог отчаянно дергавшегося Косси попал ему прямо по коленной чашечке. Человек еще раз грязно выругался и выронил из рук нечто металлическое.
   У Косси были все основания двигать конечностями. Когда его голова коснулась ковра, Брансон извернулся и мертвой хваткой вцепился ему в горло.
   Еще неделю назад он бы ни за что не поверил, что способен получить садистическое наслаждение от того, что будет кого-то душить. А вот сейчас он с огромным удовольствием стиснул толстую шею Косси, стараясь не дать тому никаких шансов вырваться. Отчасти этот неожиданный прилив сил был вызван яростью, а отчасти — сознанием того, что Косси намного сильное, и если дать ему хоть малейшую возможность вырваться, он тут же разорвет Брансона в клочья. Эта смесь гнева и страха придала скромному ученому такую силу, о существовании которой тот даже и не подозревал.
   Словом, Брансон все сильнее сжимал горло Косси, а в его мозгу билась одна-единственная мысль: «Я тебе покажу Элайн! Я тебе покажу Элайн!»
   Вцепившись своими волосатыми ручищами в запястья Брансона, Косси попытался оторвать его от себя. Но Брансон держал его столь крепко, что громиле удалось лишь немного приподнять голову над полом. Они отчаянно катались по полу, и Косси постепенно все больше багровел. Третий человек прекратил ругаться и, схватив Брансона за волосы, попытался оторвать его от Косси. Однако короткая прическа не позволила сделать это — руки противника попросту соскользнули с волос, не в силах их ухватить. Тогда этот третий попробовал сграбастать Брансона в охапку, но тот отчаянно лягался, как сумасшедший осел. И один из этих ударов достиг цели: Брансон услышал, как его противник взвыл и отпустил его плечи.
   На крики и шум борьбы открылась дверь в другою комнату, и оттуда послышались шаги. Брансон не стал смотреть, кто идет на помощь противнику, — все его внимание было сосредоточено на жертве. К этому времени дыхание Косси уже стало тяжелым и хриплым.
   Но вот сразу несколько рук вцепились в Брансона и оторвали его от жертвы. Кто-то сильный вздернул его вверх и поставил на ноги, а потом с размаху ударил в лицо. Перед глазами разлетелся сноп искр, пол ушел из-под ног, и Брансон опрокинулся на спину.
   Впрочем, его тут же вновь поставили на ноги. Как сквозь вату он продолжал слышать вокруг себя различные звуки — тяжелое дыхание, восклицания, проклятия и шарканье многих ног. Еще один удар по уху вызвал у него головокружение. Он замигал, стараясь рассмотреть, что происходит вокруг, и вместо лица Косси увидел несколько других лиц — в том числе и физиономию того псевдошофера из станционного буфета, который так много распространялся о скелете под деревом на дороге в Бельстон.
   На какой-то момент Брансон умудрился вывернуться из державших его лап и ударил по этому лицу, чувствуя, как костяшки его пальцев хрустят от соприкосновения с челюстью. Тут же в его левом глазу вспыхнуло множество искр — это последовал ответный удар, и Брансон упал во второй раз. Падая, он успел подумать, что все-таки допустил серьезную ошибку, решив войти в это здание. Но еще более серьезным просчетом было то, что он никого не предупредил о своих действиях. Здесь оказалось как минимум шесть бандитов, справиться с которыми он не имел ни малейшего шанса. Увы, допустить следующую ошибку ему, пожалуй, уже не придется…
   Кто-то подскочил к нему и пнул ногой в живот — так, что у него перехватило дыхание. Воздух покинул легкие и куда-то исчез. Брансон понимал, что следующий удар сломает ему одно или несколько ребер, но он почти потерял сознание, и у него не было сил попытаться увернуться от этого удара. Он лежал на спине, ловил ртом воздух и ожидал окончательной расправы.

   И действительно, в следующий момент послышалось несколько тяжелых ударов — но отнюдь не по нему, а в дверь. Затем раздался треск, в комнату ворвалась струя свежего ночного воздуха и хриплый голос заорал:
   — Всем стоять!
   Упала полная тишина. Пинок, который должен был сокрушить его ребра, так и не обрушился. С большим усилием Брансон перевернулся на живот и постарался, чтобы его вырвало. Потерпев поражение и в этом деле, он перекатился на спину и попытался сесть, держась за живот. Левый глаз у него заплыл и ничего не видел.
   Он был не прав. Противников было не шесть, а восемь. Они стояли все вместе, лицом к нему, но глядя лишь на входную дверь. Вся эта группа сильно напоминала восковые фигуры в музее.
   Брансон почувствовал, что его снова подхватили под руки и пытаются придать его телу вертикальное положение. Более того, он понял, что может даже держаться на ногах. Повернув голову, он увидал четырех мужчин в гражданском и одного человека в полицейской форме, все они держали в руках пистолеты. Одним из штатских был Рирдон.
   Не придумав ничего более подходящего к данной ситуации, Брансон пробормотал:
   — Привет.
   И он улыбнулся одной половиной лица — другая напрочь отказалась ему подчиняться.
   Но Рирдон отказался увидеть в этом что-то веселое. С полной серьезностью в голос он спросил:
   — С вами все в порядке?
   — Нет. Я чувствую себя как подогретый покойник.
   — Хотите в больницу?
   — Нет, спасибо, думаю, сейчас мне станет лучше и все будет в порядке.
   — Ну и задали вы нам работку, — сказал Рирдон без обиняков. — Сначала вы отказались с нами сотрудничать и даже просто помочь, а потом решили сделать все сами.
   — Похоже, что я и вправду это сделал — конечно, с вашей помощью.
   — Ваше счастье, что мы подоспели вовремя. — Рирдон указал полицейскому на восьмерых пленных. — Отправьте их в фургон. Выводить по одному.
   Поодиночке, с мрачными лицами, восьмерка вышла из комнаты. Даже Косси не выразил никаких эмоций, он все еще массировал свое горло.
   Окинув комнату своим цепким взглядом, Рирдон сказал:
   — Ну-ка, ребята, уделите квартирке должное внимание и не забудьте осмотреть все остальные в этом доме. А если какой-нибудь адвокат-любитель начнет говорить об ордере на обыск, запишите его в подозреваемые и отвезите в участок. Осмотрите все, если посчитаете нужным, то и стены разберите. Что-нибудь найдете — звоните прямо мне в управление.
   Затем он повернулся к Брансону:
   — Ну, Холмс, пойдемте.
   Брансон последовал за ним, чувствуя боль во всем теле и легкое головокружение. Он сел на заднее сиденье машины, провел рукой по лицу и чуть не вскрикнул, задев синяк. Его лицо горело, один глаз заплыл, ухо распухло, нижняя губа была разбита, и из нее сочилась кровь. Живот все еще болел, и его продолжало поташнивать.
   Усевшись на переднее сиденье, Рирдон сказал несколько слов шоферу, переговорил с кем-то по рации, и они тронулись. К этому времени вокруг серого здания стояло уже три машины и собралась небольшая толпа любопытных, причем часть зевак была полуодета. Машина вывернула из переулка и помчалась по пустынным ночным улицам. Рирдон положил руку спинку сиденья и повернулся к своему пассажиру:
   — Если мне потребуется узнать предел прочности на разрыв титановой пластины бронежилета, я обращусь к вам. Но если вам захочется выяснить, кто подсматривает в замочную скважину вашего кабинета, то вам следует обращаться ко мне, и никак не наоборот.
   Брансон ничего на это не ответил.
   — У меня нет сомнений в вашей компетентности как ученого, — продолжал Рирдон. — Но как жулик вы — салага. Если же говорить о вас как о детективе, то я предпочту промолчать.
   — Спасибо, — мрачно ответил Брансон.
   — Этот ваш прыжок из поезда мог привести к очень печальным последствиям. Вы могли вообще разбиться насмерть, что было бы очень глупо. Ваша шея того не стоила. Да, вам удалось уйти — но не слишком надолго. С этого момента мы постепенно сужали круг поисков, ориентируясь в первую очередь на транспортную связность территории, где вы исчезли, и на ваши возможности. — Рирдон на мгновение замолк и, ухватившись за ручку над дверью, подождал, пока шофер сделает резкий поворот. — Начальнику полиции Паскоу было отдано распоряжение — докладывать о любом странном запросе относительно Бельстона, причем делать это без промедления. Таким образом, о вашем телефонном звонке относительно убийства девушки мы узнали практически сразу и смогли определить, что вы находитесь именно там, где мы вас ищем.
   — Вы сумели связать этот звонок со мной и с конкретным местом?
   — Естественно. Никто, кроме вас, не мог позвонить из этого места и начать задавать совершенно идиотские вопросы о каких-то мифических костях, найденных под деревом. С этого момента мы увидели проблески света в конце тоннеля. На самом деле, этими намеками вы сами начали рассказывать нам то, о чем отказались говорить напрямую, — то, что на вашей совести, точнее, на вашем сознании, висело убийство.
   Брансон сделал вид, что очень занят своим синяком, и ничего не ответил.
   — С этого момента все постепенно стало проясняться, — продолжал Рирдон. — Такого преступления никогда не было, Паскоу клялся в этом всеми святыми. Это же он сказал и вам. Теперь можно было предвидеть все ваши дальнейшие шаги: это либо приведет вас в ярость, либо вы почувствуете неописуемый восторг. Все зависело от вашего эмоционального состояния. Так или иначе, но вы кинулись обратно сюда. Если бы вы пришли в состояние эйфории, то просто бросились бы на грудь вашей семье и обо всем благополучно забыли. Но вы были в бешенстве и, вернувшись в город, решили вытряхнуть кое-кого из штанов. Увы, мы не могли ничего поделать, поскольку преступники еще не были нам известны. Вы же могли вывести нас на них. Таким образом, мы следили за всеми прибывающими в город машинами, автобусами и поездами. Отыскать вас прямо на станции оказалось проще простого.
   И столь же просто было установить преследование, — заметил Брансон и облизал губы, которые на ощупь напоминали резину и с каждой минутой казались все толще.
   — Мы именно на это и рассчитывали. Вы думаете, что мы работаем спустя рукава? — оскалился Рирдон. — А вы, вместо того чтобы направиться домой, начали носиться кругами, возжаждав крови. Нет, это нас вполне устраивало. Вы получили ниточку от официанта в буфете, протянули ее до парикмахера, а затем до механика в гараже. А когда вы спрятались у входа в бильярдную, мы решили, что время настало и теперь вы действительно укажете нам кого-нибудь стоящего. Так оно и оказалось.
   — Но двое исчезли, — заметил Брансон. — Я не мог следить сразу за тремя.
   — Зато мы могли. Эти двое вывели нас туда, куда было надо, и сразу же были арестованы.
   Тем временем машина подъехала к большому, официального вида зданию, у которого был освещен только второй этаж. Рирдон вышел из машины, Брансон последовал его примеру. Они вошли в здание, проигнорировали лифт и, поднявшись до лестницы, пошли по ярко освещенному коридору. Весь этаж имел такой вид, будто здесь работают двадцать четыре часа семь дней в неделю.
   Открыв дверь кабинета, на котором была только табличка с номером, Рирдон прошел внутрь. Последовавший за ним Брансон сел на первый попавшийся стул и огляделся. Один его глаз видел хорошо, а другой — только наполовину.
   — Не больно-то это похоже на полицейский участок, — заметил он.
   — А это и не полицейский участок. Полиция появляется здесь только по вызову. Нашим делом являются шпионаж, саботаж и прочие преступления против конституции, — ответил Рирдон, усаживаясь за письменный стол. Потом он включил переговорное устройство и наклонился к микрофону:
   — Пригласите ко мне Касасолу.
   Буквально через минуту в кабинете появился мужчина. Он был довольно молодой, иссиня-смуглый и имел вид доктора, которому некогда терять время.
   Рирдон кивнул в сторону Брансона и сказал:
   — Этот друг позволил изрядно помять себя. Будьте так любезны, подправьте его и придайте ему сходство с человеческим существом.
   Касасола кивнул Брансону и отвел его в комнату первой помощи, сразу же принявшись за работу. Он смазал чем-то радужный синяк под глазом, заклеил разбитую губу, полил распухшую щеку и ухо прохладной жидкостью. Все происходило быстро и молча — очевидно, доктор привык к такой работе в любое время дня и ночи. Когда врачебная процедура была завершена и Брансона вновь доставили в кабинет Рирдона, тот все еще ерзал на своем стуле.
   — Вы постоянно выглядите как после драки с кошками, — улыбнулся он и глянул на стенные часы. — Времени всего лишь без десяти два, но, похоже, нам придется бодрствовать всю ночь…
   — Почему? Что-нибудь еще случилось?
   — Да. Те двое привели нас еще в два адреса. В одном из них не обошлось без стрельбы, и одному из полицейских прострелили руку. Взяли еще четверых, и я еще надеюсь услышать о других адресах.
   Он многозначительно посмотрел на телефон, и тот, будто поняв смысл начальственного взгляда, тут же зазвонил. Рирдон схватил трубку.
   — Кто? Мак-Кракен? Да? Еще троих? И уйма аппаратуры? Не старайтесь разбирать ее прямо сейчас. Я выезжаю со специалистами. А этих троих посылайте сюда и выставите у дома охрану, — он взял листок бумаги. — А скажи-ка мне еще разок адрес…
   Повесив трубку, он сунул листок бумаги в карман и встал:
   — Я думаю, это уже конец нашей охоты. Вам, наверное, лучше поехать со мной.
   — С удовольствием, — ответил Брансон. — Может быть, удастся еще кому-нибудь съездить по физиономии.
   — Ну, вот на это не рассчитывайте, — заверил его Рирдон. — Я беру вас с собой в надежде, что вы сможете что-нибудь сказать нам о найденной аппаратуре. Мы хотим наконец-то разобраться, как она работает.
   — Не думаю, что здесь я буду большим помощником. Я же в этой области совершенно не разбираюсь.
   — Возможно, вы просто ее узнаете, — многозначительно пообещал Рирдон.

   По дороге они зашли еще в один кабинет и захватили с собой двоих мужчин, которых звали Сандерс и Уайт. Первый был средних лет, полноватый и очень важный, второй пожилой, задумчивый и близорукий. У обоих был вид людей, полностью уверенных в себе, которым еще не приходилось ошибаться и испытывать крупные неприятности. Все четверо сели в машину, и шофер отвез их через весь город к какому-то складу, расположенному в старом и довольно запущенном районе.
   Дверь склада открыл человек с тяжелой челюстью и мощной мускулатурой.
   — Мы забрали всех, кого здесь нашли, — доложил он Рирдону, когда они вошли внутрь. — Двое спали вон там, — охранник указал на дверь в конце коридора, — а третьим был тот, кто нас сюда привел. Они были очень возмущены, и пришлось несколько попортить им здоровье.
   — С тех пор кто-нибудь посторонний здесь показывался? — спросил Рирдон.
   — Пока нет.
   — Не исключено, что кто-нибудь может появиться еще до утра. Я бы выставил еще пару людей на улице. — Рирдон осмотрелся вокруг. — А где та аппаратура, о которой вы докладывали?
   Вон там — махнул рукой охранник.
   Рирдон тотчас же открыл указанную дверь и прошел внутрь. Остальные вошли следом. Висевшие то тут, то там по стенам обрывки рекламных плакатов говорили о том, что когда-то здесь находился склад игрушек. Теперь же комната была разделена легкими перегородками на четыре части, одна из которых представляла собой трехместную спальню, другая — кухню, в третьей размещался туалет, а четвертая была загромождена аппаратурой, о которой говорил Рирдон.
   Некоторое время они рассматривали это хитроумное изобретение. Само устройство было скрыто легкими панелями, которые быстро снимались, открывая доступ к электронной начинке. Аппарат имел шесть футов в длину, столько же в высоту и три фута в ширину. Весил он никак не меньше тонны, а то и двух. Сзади к устройству присоединялся электромотор, а впереди виднелась большая линза. Фокус линзы был направлен на черный бархатный занавес, висящий на противоположной стене.
   Рирдон повернулся к Уайту и Сандерсу:
   — Начинайте работать. Я не ограничиваю вас во времени, но чем быстрее вы в этом разберетесь, тем лучше. Если понадоблюсь я, ищите меня в коридоре.
   Сделав знак Брансону, он вышел из комнаты. В коридоре, где они опять оказались, было полутемно. У входа торчали охранники — уже не один, а трое.
   Один из охранников проговорил:
   — Увы, больше сюда не зайдет даже крыса — нас выдает машина на улице.
   — Знаю, — ответил Рирдон. Он уселся за обшарпанный стол и взгромоздил на него ноги. — Возьми машину и доставь сюда тех двоих, которых здесь взяли. Припаркуй автомобиль где-нибудь в соседнем переулке, посади в него одного охранника и веди задержанных сюда. Нас здесь останется шесть — думаю, этого будет достаточно.
   — Хорошо, — сказал охранник, открыл дверь и вышел наружу. Заработал мотор, и все услышали, как машина отъехала от дома.
   — Шесть достаточно — для чего? — спросил Брансон, почему-то снизив голос до шепота.
   — Пока мы не покончим с этой бандой полностью, мы не будем знать, сколько в ней человек, двадцать или двести. Возможно, мы уже арестовали всех, но полностью быть уверенным в этом нельзя. Кое-кто мог остаться на свободе и поднять тревогу. Обнаружив, что часть из них уже пропала, оставшиеся могут прийти сюда, чтобы уничтожить это устройство. А может быть, они, наоборот, очень быстро разбегутся по своим лодкам и самолетам. Я не знаю, что они будут делать, но я не хочу пренебрегать и вероятностью того, что заявятся сюда.
   — Думаю, это совершенно правильно, — сказал Брансон.
   Рирдон наклонился вперед и пристально посмотрел ему в глаза:
   — Ты помнишь эту нору?
   — Нет.
   — Ну, а аппаратуру ты узнаешь?
   — Нет.
   — Ты вполне уверен, что никогда здесь не был?
   — Нет, я не могу припомнить ничего похожего.
   Разочарование Рирдона было настолько очевидно, что Брансон попытался зарыться в недра своей памяти чуть глубже:
   — Это место кажется мне смутно знакомым, но ничего конкретного я вспомнить не могу…
   — Постарайся сделать это. Я был бы тебе очень благодарен…
   Они надолго замолчали. Электричество не включали, чтобы не спугнуть возможных посетителей, но свет от уличных фонарей проникал внутрь и позволял видеть обстановку. Так прошло часа три, за это время в прихожей появилось еще двое охранников, усевшихся на свободные места. В пять часов утра кто-то дернул дверь. Один охранник широко распахнул дверь, держа пистолет в руке, остальные тоже вскочили на ноги — но это оказался всего лишь дежурный полицейский.
   Еще минут через двадцать из задней комнаты появился Уайт, державший в руке блестящую ленту, скрученную в моток. Лицо его было усталым, а очки съехали на кончик носа.
   — Вот оно! — объявил ученый. — Парень, который придумал эту штуку, сделал бы миру большое одолжение, если бы разрешил ампутировать себе голову.
   — Что это? — спросил Рирдон.
   — Сейчас увидите, — сказал Уайт и взглянул назад. Оттуда появился Сандерс, он сел на край стола, вытер свое пухлое лицо платком и странно посмотрел на Брансона. Лицо его было пунцовым, по лбу крупными каплями стекал пот.
   — Будучи предупрежден и не напичкан наркотиками, я выжил. Другим вряд ли бы это удалось, — объявил он и снова вытер лицо платком. — В этой комнате пыток я только что убил человека. Я разделался с ним быстро и с большим вкусом. Я прижал его к кровати, сел верхом и вскрыл ему горло от уха до уха.
   — Правильно, — подтвердил Уайт. — Это было обдуманное и хладнокровное убийство, настолько сочное, что не поверить в его реальность просто невозможно. Подкачало лишь одно…
   — Что? — спросил Рирдон, подняв свои колючие глаза.
   — Сандерс не мог этого совершить, потому что это только что сделал я. Вот так, прямо от уха до уха.
   Впечатленный такой конкуренцией, Рирдон причмокнул, затем спросил:
   — То же место, та же техника, тот же мотив и жертва?
   — Конечно! — ответил Уайт. — Та же лента! — и помахал блестящей пленкой.
   — Это сцены убийства. — Он бросил моток пленки на стол. — Желающие могут посмотреть сами. Вся эта штука представляет собой нечто вроде стробоскопического кинопроектора. Картина проецируется на экран, сделанный из тысячи маленьких пластмассовых пирамидок, и пространственный эффект возникает без стереоскопических очков.
   — Ничего нового, — пожал плечами Рирдон. — Такое делали и раньше.
   — Кое-что новое все же есть, — возразил Уайт. — Фильм снят таким образом, что камера все время смотрит на происходящее с ракурса совершающего действие.
   — И это тоже делалось раньше, — опять заметил Рирдон.
   — А чего точно не делалось, так это врезок в пленке. Эта пленка не совсем стандартного образца, и она движется со скоростью триста тридцать кадров в минуту. Каждый пятый кадр дает резкую вспышку, которая создает у зрителя стробоскопический эффект с частотой одиннадцать вспышек в секунду. Это совпадает с частотой пульсации зрительного нерва. Понимаете, что это значит?
   — Пока нет. Продолжаете дальше.
   — Это эффект вращающегося зеркала. Он вводит зрителя в состояние гипноза.
   — Черт, — сказал Рирдон, взял пленку в руки и попробовал рассмотреть ее в свете уличного фонаря.
   — Даже если предположить, что зрителя не напичкали наркотиками, — продолжал Уайт, — он лишь поначалу будет отдавать себе отчет в том, что это всего лишь кинофильм. Но вскоре он входит в состояние гипноза и начинает отождествлять себя с тем человеком, чье лицо заменяет камера. И тогда вся картина становится реальностью, превращаясь в фальшивую, подстроенную память. Да, память не сможет совместить события на экране с конкретным местом и временем. Но в воспоминаниях человека всегда существуют лакуны, пустые места, соответствующие событиям столь незначительным, что они не удостоились сохранения. И вот на эти-то места и кладется новая память. Мозг заносит ее туда, где раньше ничего не было.
   — Можете поверить, это чертовски убедительное ощущение, — подал голос Брансон.
   — Некий гений придумал очень эффективное средство промывания мозгов, — подытожил Уайт. — Этого вполне хватает, чтобы убедить человека в том, что черное — это белое, а белое — это черное. А если учесть, что все это делается без предупреждения и человек не подозревает, что с ним происходит…
   Порывшись в кармане, он достал оттуда еще одну пленку и протянул ее Брансону. — Там имеется целая фильмотека убийств, совершенных в самых разных частях света. На этой изображена ваша бельстонская история, хотя у меня есть подозрение, что ее снимали за тысячу миль от Бельстона.
   Брансон посмотрел пленку на свет.
   — Боже мой, — сказал он. — Это — Элайн?
   — Возможно, второсортная актриса с другого конца планеты, — предположил Рирдон.
   — Сомневаюсь, — вмешался в разговор Сандерс. Его глаза все еще были расширены. — Все эти убийства выглядят слишком реально. У меня есть подозрение, что исполнитель главной роли действительно гибнет.
   — И у меня тоже, — заметил Уайт.
   — Что вы хотите этим сказать? — спросил Рирдон.
   — Эта смерть слишком естественна, чтобы ее подделать. Я думаю, что для получения каждой такой пленки совершалось настоящее убийство.
   Брансон сидел с бледным лицом, не выражая никаких эмоции, и лишь после продолжительной паузы заметил:
   — Я просто не рискнул воспользоваться такой штукой.
   — Но она действует отменно, — возразил Уайт. — Все, кто прошел обработку этими пленками, полностью убеждены, что совершили эти убийства.
   — Я знаю, — заметил Рирдон, многозначительно взглянув на Брансона. — Этот аппарат будет отправлен в столицу для дальнейшего изучения. — Он посмотрел на часы. — А нам нет смысла сидеть здесь дальше.
   Потом он повернулся к Брансону:
   — Вы тоже поедете со мной в управление. Мы дадим вам часов восемь поспать, потом покормим, а затем вы в подробностях расскажете нам всю свою историю и опознаете всех задержанных, с которыми когда-либо встречались. И лишь потом вы сможете отправиться домой…
   В шесть часов вечера Рирдон вез Брансона домой. По пути они беседовали:
   — Без сомнения, вас они выбрали только потому, что при сложившихся обстоятельствах вы были для них наиболее доступны. Вас сбили на лестнице, напичкали наркотиками и увезли, чтобы прокрутить этот фильм, а потом вернули обратно на лестницу и привели там в чувство… Затем оставалось только включить детонатор, то есть разыграть сцену в буфете с упоминанием о находке костей…
   — Так оно и было, — согласился Брансон. — Только я не заметил тех двух пропавших часов.
   — Вы же находились под воздействием наркотика, — возразил Рирдон. — Нам требуется отыскать и других жертв, которые еще не знают, что бегают от призраков. И как прикажете быть с ними? Как нам убедить их в том, что мы не собираемся отправлять их на электрический стул. А ведь шайка, которую мы выловили, может оказаться только первой ласточкой. Вполне возможно, за ней появятся и другие.
   — Ну, здесь ответ простой, — сказал Брайтон. — Вы можете использовать меня как живой пример. Расскажите всем, что произошло со мной и как это случилось. Я не против, я согласен стать хорошим противоядием. Ученые — люди, умеющие анализировать, они смогут сделать выводы из всего этого.
   — Вы думаете, это сможет привести их обратно?
   — Конечно! Они тут же появятся, как возвращающиеся домой овечки. Более того, думаю, что вся история, когда она выплывет наружу, так их разозлит, что эти люди будут согласны работать день и ночь, лишь бы нанести противнику контрудар. И рано или поздно, они этот контрудар нанесут. — Брансон взглянул на своего собеседника. — Есть еще одна вещь, которую вы мне не сказали и которую я хотел бы узнать.
   — Какая же это вещь?
   — Кто стоит за всем этим?
   — Извините, но я не имею права вам это говорить. Но я скажу кое-что другое. Во-первых, по настоятельному требованию госдепартамента три представителя посольства одной из держав сегодня ночью срочно покинули нашу страну. И во-вторых, медаль вы, конечно, не заслужили, но вот ваш семейный бюджет, думаю, несколько увеличится.
   — И то хорошо. Я думаю, что честно заслужил это.
   — Значит, вы все-таки верите, что в мире существует справедливость?
   Машина остановилась напротив дома Брансона. Рирдон вышел из нее вместе с хозяином и проводил его до крыльца. Когда в дверях появилась Дороти, он ей улыбнулся:
   — Я привез вам беглеца обратно. Несколько поцарапанным, но все же относительно целым. Он обещал мне рисовый пудинг и большой стакан виски.
   Застигнутая врасплох Дороти поспешила на кухню.

   Держа перед собой стакан виски, Рирдон объявил:
   — За убийство! — и выпил все до дна.
   Зазвонил телефон. Дороти сняла трубку, потом протянула ее Брансону:
   — Это тебя.
   Брансон улыбнулся ей и взял трубку.
   В трубке радостный голос заорал:
   — Брансон, ты был прав! Я совершенно чист! Ты слышишь, что я говорю? Я ни в чем не виновен! Мы должны разобраться в этом вместе, Брансон! Я уже на пути к тебе, поезд прибывает в десять тридцать. Ты меня встретишь?
   — Конечно, встречу. — Он прикрыл трубку рукой и повернулся к Рирдону. — Это Хендерсон, он приедет в десять тридцать, чтобы принять участие в охоте.
   — Мы расспросим и его тоже. Возможно, он знает какие-то новые подробности. — Рирдон загадочно посмотрел на бутылку виски. — Я думаю, что это тоже можно отметить, а?
   Дороти, все еще не понимая, что происходит, наполнила его стакан.
   Подняв стакан, Рирдон объявил:
   — Ну, за еще одно убийство!
   Поиски ученого в горах
   Баден-Баден, 4 октября, агентство «Рейтер».
   Спасательная группа обыскала сегодня самую высокую вершину Германии, гору Цугшпитце, высотой 9630 футов.[4] Группа ищет профессора Эдуарда фон Винтерфельда, эксперта в области электроники. Пятидесятисемилетнего профессора, ведущего специалиста в области радарных установок, последний раз видели в его горном домике 14 сентября. Он сказал, что собирается предпринять прогулку в горы в район Зеефельдер Доломит, недалеко от австрийской границы.
   Сегодня его брат, доктор Аахим фон Винтерфельд сказал, что профессор находился в процессе работы над новым радарным устройством, которое могло найти применение в космической технике и особенно в противоспутниковых системах.
   Вполне возможно, что это похищение. Однако брат пропавшего, а также его близкие друзья заявили, что в последнее время профессор был чем-то очень сильно встревожен.
«Гардиан», среда, 5 октября 1963 г.
Заметка перепечатана с любезного разрешения редакции газеты «Гардиан» и агентства «Рейтер».

Роман
«ЧАСОВЫЕ КОСМОСА»


Глава первая

   Войдя в зал, он направился прямо к столу, за которым торжественно и важно восседали члены Всемирного Совета. Их было двенадцать человек — седовласых, умудренных немалым жизненным опытом, с проницательными, все подмечающими глазами. Они молча наблюдали за ним.
   Царящая в зале тишина нарушалась лишь звуком его шагов. Выжидательное спокойствие, напряженные взоры и повисшая в воздухе гнетущая тревога подчеркивали важность приближающейся минуты.
   Остановившись перед огромным подковообразным столом, за которым сидели члены Совета, он обвел их взглядом — всех поочередно: от взъерошенного невысокого человечка на левом конце стола до толстяка на дальнем правом. Этот немного странный, как будто буравящий взгляд, казалось, пронизывал насквозь. Кое-кто из членов Совета даже занервничал, чувствуя, что привычная уверенность в себе вдруг Начинает таять, и каждый ощущал облегчение, когда этот пристальный взор наконец перемещался на соседа.
   В конце концов его взгляд задержался на величественном, как лев, Освальде Герати, занимающем председательское кресло в центре; глаза блеснули, и раздался спокойный и размеренный голос:
   — Капитан Дэвид Рейвен к вашим услугам, сэр.
   Развалившийся в кресле Герати откашлялся и не спеша оглядел огромную хрустальную люстру. Трудно сказать, собирался ли он с мыслями, старательно избегая взгляда собеседника, или просто считал второе необходимым условием первого.
   Присутствующие повернулись к Герати — не только затем, чтобы послушать то, что он сейчас скажет, — просто это было отличным предлогом перестать смотреть на Рейвена. Они не сводили с него глаз, когда он входил в зал, но разглядывать вблизи избегали и уж тем более не желали оказаться объектом его внимания.
   Продолжая задумчиво разглядывать люстру, Герати заговорил тоном человека, взвалившего на себя тяжкое, но неизбежное бремя:
   — У нас война.
   Члены Совета напряженно молчали.
   Герати продолжил:
   — Я обращаюсь к вам вслух, потому что не умею иначе. Прошу и вас отвечать мне так же.
   — Да, сэр, — отозвался Рейвен.
   — У нас война, — повторил Герати чуть раздраженно. — Это вас не удивляет?
   — Нет, сэр.
   — А должно бы, — вмешался один из членов Совета, задетый невозмутимостью ответа. — Война идет уже почти восемнадцать месяцев, но мы узнали о ней только сейчас.
   — Позвольте уж мне, — прервал говорившего Герати. На мгновение — только на одно мгновение — он встретился взглядом с Рейвеном:
   — Так вы знали или хотя бы догадывались, что мы действительно находимся в состоянии войны?
   Едва заметно улыбнувшись, Рейвен ответил:
   — То, что рано или поздно это с нами должно было случиться, не вызывало сомнений с самого начала.
   — С начала чего? — осведомился толстяк на правом конце стола.
   — С того самого момента, когда мы вышли в космос и начали осваивать иные миры. — Рейвен оставался невозмутим. — В сложившейся ситуации война была просто неизбежна.
   — То есть, по-вашему, нас втянули бы в нее в любом случае?
   — Не совсем так. Это всего лишь плата за прогресс. А по счетам рано или поздно приходится платить.
   Такое объяснение явно не удовлетворило Совет: собравшиеся ждали объяснений, обоснований, а Рейвен сразу перешел от предпосылок к выводам.
   — Оставим прошлое. — Снова заговорил Герати. — Изменить его мы не можем. Наша задача — справиться с проблемами настоящего и ближайшего будущего. — Он погладил отливающий синевой гладко выбритый подбородок и добавил: — Проблема номер один — эта война. Венера и Марс постоянно нападают на нас, а мы ничего не можем поделать, по крайней мере — официально. Потому что эту войну и войной-то толком не назовешь.
   — Разница во взглядах? — спросил Рейвен.
   — Да, с этого началось. Но сейчас все зашло гораздо дальше. От слов они перешли к действиям. Без формального объявления войны, напоминая при каждом удобном случае о дружбе и кровном родстве, они вдруг стали проводить в отношении нас воинственную политику, если ее можно так назвать. Хотя, как такое можно назвать по-другому я не знаю. — В его голосе зазвучали гневные нотки. — Это длится уже полтора года, но лишь теперь мы осознали, что нас бьют, причем довольно больно. И слишком долго.
   — Все войны длятся слишком долго, — заметил Рейвен.
   Эта здравая мысль была поддержана одобрительным гулом и согласными кивками. Двое из членов Совета оправились настолько, что даже отважились посмотреть на него, хотя и мельком.
   — Хуже всего, — мрачно продолжил Герати, — что они опутали нас паутиной наших же собственных выдумок, и нам из нее никак не выбраться — во всяком случае политикам. Что вы на это скажете? — И, не дожидаясь ответа, продолжил сам: — Нам приходится предпринимать неофициальные меры.
   — А я, выходит, нечто вроде козла отпущения? — прямо спросил Рейвен.
   — Именно, — подтвердил Герати.
   Снова воцарилось молчание: Рейвен спокойно ждал, а члены Совета тем временем обдумывали ситуацию. А задуматься было над чем. Войны случались и в прошлом, одни — медленные и мучительные, другие — скоротечные, но не менее кровавые. Только это были земные войны.
   Конфликт же между разными планетами был чем-то абсолютно неизведанным. Он создал множество новых, совершенно неожиданных проблем, и уроки прошлого здесь оказались попросту бесполезными. Более того, ультрасовременная война с применением новейшего оружия и техники, о которых раньше и слыхом не слыхивали, поставила перед воюющими сторонами ряд абсолютно новых задач, которые старыми методами было никак не решить. Признав новые реалии, надо было понять, как действовать дальше.
   Помедлив, Герати сказал:
   — Венера и Марс давно уже заселены «хомо сапиенс». В сущности они — это мы сами, наша плоть и кровь. Они — наши дети, но сами теперь так не считают, полагая, что стали достаточно взрослыми и уже имеют право решать, куда идти, что делать и когда возвращаться домой. Последние двести лет эти повзрослевшие дети требовали ключ от дома, настаивали на полной самостоятельности, хотя до совершеннолетия им далеко даже сейчас. Мы отказывали. Мы уговаривали их подождать, набраться терпения. — Он тяжело вздохнул. — И вот, видите, где мы теперь?
   — Где же? — Рейвен с улыбкой ждал ответа.
   — Между двух огней. — Герати наклонился к собеседнику, всем видом давая понять, что готов воспринять и чужие суждения. — Без самоуправления марсиане и венериане формально, по закону, остаются землянами и делят этот мир с нами, пользуясь всеми правами полноценных граждан.
   — И что же?
   — А то, что они могут прибывать на Землю целыми толпами и находиться здесь столько, сколько вздумается. — Подавшись вперед, Герати раздраженно хлопнул по столу. — Вот именно, целыми толпами, через всегда распахнутые двери. А зачем? Только затем, чтобы заниматься поджогами, саботажем и чем угодно еще. Не пускать их к себе мы не можем. Перекрыть доступ возможно только чужакам. Но здесь-то мы и роем яму самим себе: если мы лишим их земного гражданства, то тем самым как бы автоматически признаем за ними право на самоуправление — то, чего они как раз и добиваются и чего мы до сих пор успешно избегали.
   — Все это, конечно, неприятно, — заметил Рейвен. — Но, наверное, у вас есть веские причины занимать подобную позицию?
   — Конечно. Десятки причин. Мы ведь вовсе не ставим препоны чьему-либо прогрессу из чистого упрямства. Просто иногда приходится жертвовать желательным ради необходимого.
   — Лучше, если вы выскажетесь в открытую, — предложил Рейвен.
   Поколебавшись секунду-другую, Герати продолжил:
   — Первая причина известна лишь избранным. Но вам я скажу: мы — на пороге освоения Внешних Планет. Это скачок, и чертовски огромный. Чтобы осуществить его должным образом и уверенно обосноваться на новом месте, мы нуждаемся в объединенных ресурсах всех трех миров, ситуация не терпит никаких раздоров и противоречий.
   — Понятно, — согласился Рейвен, вспомнив о стратегически важном положении Марса и колоссальных запасах топлива на Венере.
   — И это еще не все, далеко не все. — Герати понизил тон, подчеркивая тем самым значимость своих слов. — В свое время произойдет еще один скачок. Он приведет нас к Альфе Центавра, а возможно, и дальше. Мы располагаем конфиденциальным и достаточно убедительным свидетельством, что рано или поздно столкнемся с иной разумной жизнью. Если этому суждено случиться, нам надо держаться вместе, а не порознь. И марсиане, и венериане, и земляне, и все прочие обитатели Солнечной системы должны сидеть в одной лодке. Ибо все мы — соляриане, мы утонем или выплывем только вместе. Так должно быть, и так будет, нравится это сепаратистам или нет.
   — Тогда вы столкнетесь еще с одной дилеммой — заметил Рейвен. — Можно опубликовать ваши свидетельства, тем самым гарантировав мир, но это вызовет всеобщую тревогу и создаст сильную оппозицию дальнейшей экспансии.
   — Верно. Вы выразили это очень точно. Налицо конфликт интересов, и он зашел уже слишком далеко.
   — Да, положение запутанное! Как в интересной шахматной партии!
   — Джеферсон тоже так полагает. — Герати наклонил голову. — Он, правда, называет это супершахматами. Почему — вы узнаете дальше. Он считает, что пришло время поставить на шахматную доску новую фигуру. Вы должны встретиться с ним. Именно Джеферсон перерыл всю планету, чтобы найти такого, как вы.
   — Такого, как я? — Рейвен выказал легкое удивление. — Что же особенного он во мне увидел?
   — Этого я не знаю. — Герати явно не желал откровенничать. — Подобные дела полностью в ведении Джеферсона, а у него свои секреты. Вы должны встретиться с ним немедленно.
   — Хорошо, сэр. Что-нибудь еще?
   — Запомните, вас пригласили сюда не для того, чтобы удовлетворять ваше любопытство. Вам дали понять, что за вами Всемирный Совет, пусть хоть и неофициально. Ваша задача — найти способ прекратить эту войну. У вас не будет никаких значков, документов, полномочий, ничего такого, что указывало бы на ваше отличие от любого другого человека. Вы должны справиться с делом собственными силами и с нашей моральной поддержкой. Ничего более!
   — Вы считаете, что этого достаточно?
   — Не знаю, — озабоченно заметил Герати. — Мне трудно судить. У Джеферсона больше опыта в таких делах. — Он наклонился вперед и с нажимом сказал: — Остается добавить только одно. По моему мнению, очень скоро за вашу жизнь не дадут и гроша. Хоть я и от всей души надеюсь, что ошибаюсь.
   — Я тоже, — с непроницаемым видом добавил Рейвен.
   При этих словах члены Совета немного заволновались — им показалось, что капитан тайно насмехается над ними. Затем в полной тишине их взгляды проследили, как он, поклонившись, направился к выходу той же неторопливой, свободной походкой. Слышен был только шорох ковра, и даже большая дверь закрылась тихо, без стука, когда Рейвен вышел.
   — Война, — вздохнул Герати, — это палка о двух концах.

   На людях Джеферсон всякий раз принимал такой вид, что его можно было принять за клерка похоронного бюро. Высокий, худой, с печальным лицом, чуждый, как казалось при первом взгляде на него, простых житейских радостей. Однако все это было маской, за которой скрывался живой ум. Ум, который мог говорить, не прибегая к помощи губ. Другими словами, Джеферсон был мутантом первого типа, истинным телепатом. Здесь таился главный козырь: истинные телепаты тем и отличались от субтелепатов, что умели закрывать свой мозг от доступа других по собственному желанию, как на замок.
   С мрачным одобрением Джеферсон скользнул взглядом по фигуре Рейвена, такой же высокой, как у него самого, но более плотной и статной. Он отметил некоторую худощавость и мускулистость, темно-серые глаза и черные волосы, а затем без колебаний вошел в контакт. Первый тип безошибочно узнает другого мутанта его же типа, точно так же как обычный человек, если он не слепой, сразу узнает другого человека.
   — Герати ввел вас в курс дела? — мысленно осведомился Джеферсон.
   — Да. Много эмоций, но мало информации. — Усевшись, Рейвен посмотрел на металлическую пластинку, прикрепленную к углу стола. На ней можно было прочесть: «Доктор Джеферсон. Директор Земного Бюро Безопасности». Рейвен указал на надпись. — Это чтобы посетитель не забывал, кто вы такой?
   — Пожалуй, да. Пластинка настроена на частоты нервной системы и излучает то, что на ней написано. Ребята из техотдела говорят, что она антигипнотическая. — Кислая усмешка пробежала по его лицу. — Правда, случая проверить пока не представилось, но я и не тороплюсь. Гипнотизер, который сумеет сюда пробраться, не станет заниматься такими пустяками.
   — И все же вы обзавелись такой пластинкой, а это кое о чем говорит, — заключил Рейвен. — Что произошло? Герати даже намекнул, что я одной ногой уже в могиле.
   — Он преувеличивает, но основания у него имеются: есть подозрение, что среди членов Всемирного Совета есть представитель пятой колонны. Пока это только догадки, но если тут что-то есть, считайте, с этого момента вас взяли на мушку.
   — Отличный ход! Вы откопали меня именно затем, чтобы похоронить.
   — Встреча с Советом была неизбежна, — возразил Джеферсон. — Они настояли на том, чтобы взглянуть на вас, и не спрашивали, как я к этому отношусь. Мое отношение Герати известно, но он отверг возражения, обратив против меня мои же аргументы.
   — Каким образом? — осведомился Рейвен.
   — Он сказал, что если вы хотя бы на десять процентов так хороши, как я вас разрекламировал, то оснований для беспокойства нет. Зато новые заботы появятся у противника.
   — Вот как! Значит, такой репутацией я обязан вам? Вам не кажется, что у меня достаточно своих забот?
   — Это моя идея — навесить вам новые, — с неожиданной жесткостью заявил Джеферсон. — Мы увязли по уши. Поэтому и послушную лошадь приходится подстегивать.
   — Полчаса назад меня назначили козлом. Теперь вот лошадью. Кем я стану еще? Рыбкой? Птичкой?
   — Вам придется столкнуться с чертовски странными птичками и при этом не отстать от них, а наоборот, даже опередить. — Выдвинув ящик стола, Джеферсон достал бумагу и просмотрел ее с мрачным лицом. — Здесь сведения высшей степени секретности о классификации видов внеземлян. Номинально и по закону все они принадлежат к виду «хомо сапиенс». И тем не менее они иные. — Он взглянул на собеседника. — К настоящему моменту Венера и Марс произвели не менее двенадцати различных типов мутантов. Например, тип шесть, метаморфы.
   Замерев в кресле, Рейвен воскликнул:
   — Кто?
   — Метаморфы, — брезгливо сморщившись, повторил Джеферсон. — Не на сто процентов. Телосложение обычное, человеческое, и никакой хирург не найдет в них ничего сверхъестественного. Но вместо костей у них хрящи, и они просто неподражаемы в копировании лиц. Если такому типу взбредет в голову притвориться вашей родной матушкой, то вы его поцелуете и ни на секунду не усомнитесь.
   — Говорите только за себя, — сказал Рейвен.
   — Вы знаете, что я имею в виду, — ответил Джеферсон. — Их надо увидеть, и тогда поверишь.
   Показав на отполированную поверхность стола, Джеферсон продолжил:
   — Представьте, что это шахматная доска бесконечных размеров. Мы используем игрушечных шахматистов. Играем белыми. Имеется два миллиарда пятьсот миллионов наших против тридцати двух миллионов венериан и шестнадцати миллионов марсиан. На первый взгляд огромный перевес. Мы их превосходим количеством. — Он сделал пренебрежительный жест. — Но количеством чего? Пешек!
   — Это понятно, — согласился Рейвен.
   — Вам ясно, как оценивают позицию наши оппоненты: проигрыш в численности они с лихвой перекрывают высшими фигурами. Кони, слоны, ладьи, ферзи и — что для нас хуже всего — новые фигуры с новыми свойствами. Они могут производить мутантов дюжинами, и каждый из них стоит батальона болванов-пешек.
   Рейвен задумчиво произнес:
   — Ускорение эволюции — естественное следствие освоения космоса. Удивляюсь, почему наши предки выпустили это из виду. Даже ребенку ясно, что из чего следует.
   — Предки считали, — ответил Джеферсон, — что мутации может вызвать только повышенная радиация, вызванная всемирной атомной бойней. Но то, что людям — будущим венерианским колонистам — придется провести чуть не полгода под жестким космическим излучением, — об этом они не подумали. Гены тысяч людей были исковерканы, и никто, в том числе и они сами, не подозревал, чем обернется это ежечасное, ежеминутное, неотвратимое воздействие.
   — Теперь они прозрели.
   — Да. Но в те времена они не смогли увидеть за деревьями леса. Черт возьми, они додумались до того, что начали строить двухкорпусные корабли с прослойкой из сжатого озона, который поглощает радиацию, и снизили интенсивность до уровня всего в восемьдесят раз выше, чем на поверхности Земли. Но восемьдесят раз остаются почти двумя порядками превышения допустимых значений! За столь долгий срок роль случайного фактора резко возрастает, и можно сказать, что каждое путешествие на Венеру порождало около восьмидесяти мутантов. А именно так и случилось.
   — С Марсом хуже, — заметил Рейвен.
   — Еще бы! — согласился Джеферсон. — Там меньшая численность населения, но почти то же количество и многообразие мутантов. Причина проста: дорога туда занимает одиннадцать месяцев. Каждый марсианский колонист подвергается жесткому облучению вдвое дольше, чем венерианский, продолжает подвергаться и в дальнейшем — ведь у Марса атмосфера тоньше. Человеческие гены многое могут выдержать, дозу космических лучей в том числе, но всему есть предел. — Он замолчал, побарабанил пальцами по столу и кратко подытожил: — Так как каждый мутант представляет военную ценность, военный потенциал Марса равен потенциалу Венеры. Теоретически Марс и Венера вместе могут выставить на доску вполне достаточно фигур, чтобы дать нам полное удовлетворение за наши деньги. Именно это они и пытаются сделать. До сих пор они выигрывали, и сейчас наконец мы поняли, что ничего странного в этом нет.
   — Мне кажется, — заметил Рейвен, — что они допускают ошибку, вроде той, которую сделали первые колонисты: слишком уверовав в свое преимущество, они упустили кое-что из виду.
   — Вы хотите сказать, что наша планета имеет космический флот и может найти своих собственных мутантов?
   — Да.
   — Они узнают об этом таким же способом, как узнали мы. И надеюсь, с вашей помощью.
   — Надежда умирает последней. Как же, по-вашему, сумею я им помочь?
   — Это уж ваша забота, — отрезал Джеферсон. Порывшись в бумагах, он извлек пару листов и пробежал по ним взглядом. — Я расскажу вам об одном случае, который очень показателен для той склоки, в которую нас вовлекли, и тех методов, которыми в ней пользуются. Именно после этого инцидента мы впервые поняли, что идет война. У нас имелись подозрения относительно некоторых, вроде бы не связанных между собой событий, и мы установили скрытые камеры. Большинство не показали ничего. Некоторые не сработали. Но одна все-таки среагировала.
   — И?.. — Рейвен подался вперед, глаза у него стали внимательными.
   — Камера показала, как три человека уничтожили чрезвычайно важную информацию о космических кораблях, которую раньше чем через год не восстановить. Один из этой троицы, мутант первого типа, активный телепат, стоял на мысленной страже. Другой, второго типа, воздухоплаватель…
   — Левитатор? — перебил Рейвен.
   — Именно. Он переправил их через две стены по двадцать футов каждая с помощью веревочной лестницы, а затем поднял лестницу к окну в верхней части здания. Третий, мутант седьмого типа, гипнотизер, позаботился об охранниках, которые могли им помешать, — обездвижил всех троих, стер в их памяти все, что они видели, и заменил фальшивыми воспоминаниями. О скрытых камерах охранникам известно не было, и они не смогли непроизвольно выдать их телепату. Если бы не камера, мы вообще не узнали бы про ту чертову операцию. Просто оказались бы перед фактом, что информация непостижимым образом растаяла как дым.
   — Кроме этого, произошло несколько крупных пожаров на таких важных объектах, что мы склонны обвинить в них пиротиков, хотя доказательств, разумеется, нет. — Джеферсон сокрушенно покачал головой. — Ну и война! Они воюют по правилам, которые устанавливают сами, и это отнюдь не игра в бросание колец. Нашим стратегам следовало понять это еще давно.
   — Воды утекло много, — резюмировал Рейвен.
   — Знаю-знаю, мы живем в суровые времена. — Он подтолкнул к слушателю лист бумаги. — Вот копия моего перечня мутаций жителей Венеры и Марса, нумерованных по типам и помеченных буквами по степени опасности, если так можно выразиться. — Он фыркнул, как будто на этот счет были какие-то сомнения. — Буква «О» означает опасный, «О+» — очень опасный, «Б» — безопасный, хотя в этом я не уверен. Список может оказаться неполным. Но сегодня у нас другого нет.
   Рейвен, быстро пробежав глазами листок, спросил:
   — Вы уверены, что все они — чистые типы? То есть, что левитаторы могут летать только сами или с грузом, но не могут вызывать левитацию посторонних объектов? А телекинетики, наоборот, левитируют другие предметы, но не могут летать сами? Что телепаты — не гипнотизеры, а гипнотизеры — не телепаты?
   — Все верно. Один человек, одна сверхъестественная способность.
   Рейвен принялся внимательно изучать перечень.
   1. АКТИВНЫЕ ТЕЛЕПАТЫ О+
   2. ЛЕВИТАТОРЫ О
   3. ПИРОТИКИ О+
   4. ХАМЕЛЕОНЫ Б
   5. НОКТОПТИКИ Б
   6. МЕТАМОРФЫ О
   7. ГИПНОТИЗЕРЫ О+
   8. СУПЕРСОНИКИ Б
   9. МИКРОИНЖЕНЕРЫ О+
   10. РАДИОСЕНСЫ О
   11. НАСЕКОМОЯЗЫЧНЫЕ О+
   12. ТЕЛЕКИНЕТИКИ О+
   — Ну что ж, картина ясна! — Усмехнувшись, Рейвен сунул бумагу в карман и встал. — Не заблуждаются ли они насчет того, будто старушка Земля уже не та, что прежде?
   — Это ваша точка зрения, — подчеркнул Джеферсон. — А они считают, что Земля одряхлела, безнадежно отстала от жизни, потому только и ждет того, кто столкнет ее в могилу. Вот они и помогают ей, толкая в те места, где всего больнее.
   — Я сыграю так же, — пообещал Рейвен, — когда выберу мишень. Если останусь цел. — С этими словами он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
   Он ступил на свой путь.

Глава вторая

   Неожиданности начались сразу, прямо на улице. Едва ли можно было среагировать быстрее. Тонкости, естественно, отсутствовали, без них, конечно бы, не обошлось, будь организаторы предупреждены пораньше и имей они время на подготовку. Как всегда, экспромты хороши внезапностью, но проигрывают в основательности.
   Рейвен открыто вышел через главный вход Бюро Безопасности и помахал рукой проплывавшему над головой воздушному такси. Описав дугу, машина нырнула на более низкий транспортный уровень, оттуда на посадочный и опустилась на мостовую.
   Это был прозрачный шар, смонтированный на кольце из небольших упругих шариков, предназначенных для амортизации при посадке. Такси — последняя модель антиграва — стоило почти двенадцать тысяч кредиток, но его водитель, похоже, меньше всего заботился о том, чтобы хоть изредка сдувать с машины пылинки.
   Таксист распахнул дверцу, на его румяном, мясистом лице заиграла профессиональная улыбка. Скоро, однако, он заметил, что клиент не спешит войти, и тогда, согнав улыбку, нахмурился, поскоблил сломанным ногтем небритый подбородок и проговорил надтреснутым голосом:
   — Эй, мистер, пока я чего не подумал, давай-ка…
   — Помолчи минутку, не видишь, что ли, я размышляю, — ответил Рейвен, все еще стоя на тротуаре в нескольких футах от такси. Вроде бы ничего необычного, но в то же время он чувствовал странное беспокойство, и оно заставляло его прислушиваться к далеким волшебным колокольчикам интуиции.
   Таксист помрачнел, еще раз поскреб щетину, будто провел наждаком. Вытянутой правой рукой он все еще придерживал открытую дверь. Что-то слегка надавило его перчатку, как будто ее коснулось невидимое дыхание. Он ничего не заметил.
   Рейвен подошел, наконец, вплотную к такси, но внутрь не сел.
   — У тебя есть расплавщик? — спросил он водителя.
   — Еще бы! Хорош же я буду без него, если заклинит рычаг посадки! — Таксист извлек инструмент из ящика. Он напоминал небольшой пистолет. — Зачем он вам?
   — Хочу подпалить тебя сзади, — сообщил Рейвен, взяв инструмент из рук таксиста.
   — Прямо здесь? Здорово придумано! — Маленькие запавшие глазки таксиста стали еще меньше. Глупая ухмылка обнажила редкие зубы, исказив похожее на бифштекс лицо. — Тебе сегодня не повезло, мистер шутник. — Его рука скользнула в карман и извлекла оттуда еще один расплавщик. — Так получилось, что их у меня два. Ты продырявишь штаны мне, а я — тебе. Так что будем квиты.
   — Прочность твоих штанов меня не интересует, — сказал Рейвен с усмешкой. — Он уловил внезапное замешательство водителя и добавил: — Я имел в виду такси.
   С этими словами он приставил наконечник миниатюрного автоматического сварщика к обшивке сиденья и нажал рукоятку.
   Рука почувствовала легкий толчок, и тонкая струйка вонючего дыма потянулась из-под пластиковой обшивки, когда то, что было в ней спрятано, начало плавиться от высокой температуры. После этого Рейвен спокойно сел в такси и закрыл дверь.
   — Теперь все в порядке. Поехали. — Подавшись вперед, он сунул расплавщик на место.
   Пока антиграв, держа курс на юг, набирал высоту в пять тысяч футов, таксист с безучастным видом покручивал штурвал управления. Но время от времени он шевелил мохнатыми бровями, пытаясь понять, что произошло, а глаза его периодически перебегали от лобового стекла к зеркалу заднего вида, в которое он исподтишка наблюдал за пассажиром. От такого в самом деле можно было ждать чего угодно, хоть вселенского пожара.
   Не обращая на таксиста внимания, Рейвен запустил руку во все еще теплую дыру в обшивке сиденья, нащупал горячий металл и извлек золотистого цвета приборчик не больше сигареты. У него были крылышки — сейчас их искорежило нагревом; на переднем конце поблескивали линзы величиной с жемчужину, а в задней части имелось семь отверстий миниатюрных ракетных двигателей.
   Не было нужды разбирать эту штуку, чтобы разглядеть ее внутренности. Там было все, что нужно, и он знал, что именно: двигатель, устройство наведения, микросхема, генерирующая позывные сигналы, взрывное устройство величиной со спичечную головку — и все это весом меньше трех унций. С помощью такой сигаретки антиграв оставлял бы в эфире след, по которому гончие нашли бы его хоть на краю света.
   Обернувшись, Рейвен посмотрел в заднее стекло. В воздухе на всех уровнях реяло столько такси, туристских, спортивных и служебных машин, что определить, преследуют ли их, было абсолютно невозможно. Впрочем, и не нужно. При таком оживленном движении одинаково трудно обнаружить и охотника, и жертву.
   Бросив цилиндрик с крылышками поближе к водителю, Рейвен сказал:
   — Можешь взять эту штуку себе на память. В ней деталей на пятьдесят кредиток — конечно, если найдешь того, кто сумеет их достать и не разломать окончательно.
   — Еще десятка за дыру в сиденье.
   — Заплачу, когда приедем.
   — Другое дело. — Таксист оживился, взял в руки цилиндрик, с любопытством повертел и сунул в карман. — Как вы узнали, что эта штука сидит под обшивкой?
   — Кто-то о ней думал.
   — А поподробнее?
   — Когда люди стреляют такими игрушками через двери такси, они не должны думать о том, что делают, даже если находятся за четверть мили отсюда. Иначе это все равно, что кричать во все горло. Мысли легко подслушать. — Он посмотрел в затылок водителю. — Ты хоть раз делал что-нибудь, думая совсем о другом?
   — Один раз. — Подняв левую руку, тот показал обрубок пальца. — Вот чего мне это стоило.
   — Убедительно, — сказал Рейвен и добавил, больше для себя: — Жаль, что микроинженеры вдобавок не телепаты.
   В молчании они покрыли еще сорок миль на той же высоте. За городом транспортный поток ослабел.
   — Надо иметь при себе оружие, — проговорил таксист. — Не помешает, когда имеешь дело с такими пассажирами.
   — Да, захвати в следующий раз. — Рейвен снова обернулся. — Заодно поучись отрываться от хвоста. Сейчас за нами как будто никого нет, но могут появиться.
   — Если появятся, я сумею от них избавиться. За пятьдесят кредиток. — Таксист изучал его через зеркало заднего вида, оценивая, много или мало запросил за услугу. — Плюс столько же за то, что буду держать язык за зубами. Это уж я гарантирую.
   — Твои гарантии ничего не стоят — ты откроешь рот просто потому, что не сможешь молчать, — мрачно заметил Рейвен. — У них методы кнута, а не пряника. — Он вздохнул. — Вот пятьдесят кредиток — за ту маленькую задержку. — Он схватился за подлокотники, и антиграв, качнувшись, вильнул в сторону и нырнул в облако. Мир скрылся за толстым слоем тумана, который клубился вокруг, уносясь назад желтыми полосами и грязно-белыми хлопьями. — Лучше не надо. Радар ты собой не заменишь.
   — Я еще и не такое умею.
   Через два часа они опустились на лужайку возле длинного приземистого дома. Небо было пустынным, если не считать полицейского патруля, что двигался в вышине на север. Патруль уверенно шел своим курсом, не обращая внимания на антиграв на лужайке, и вскоре исчез из виду.
   От дома к ним шла женщина. Природа щедро одарила ее — тело было крупновато, но двигалась она с неожиданной для такого веса легкостью. Ее трудно было назвать грациозной: полногрудая, с крутыми бедрами и набором всего, что нравится большинству мужчин, — большими, широко расставленными черными блестящими глазами, крупным чувственным ртом и огромной копной угольно-черных волос. В разное время за ней пытались ухаживать десятка два поклонников, впрочем безуспешно.
   — Дэвид! Откуда ты взялся? — воскликнула она, протягивая Рейвену большую теплую ладонь.
   — Ты же обычно сама все узнаешь, если только я не закрываю мысли.
   — Конечно. — Она переключилась на мысленное общение единственно потому, что так было легче. — Что случилось?
   Он ответил тоже мысленно:
   — Два зайца. — И улыбнулся. — Которых я надеюсь убить одним выстрелом.
   — Убить? Какое ужасное слово! — Тень тревоги легла на ее лицо. — Тебя на что-то подбили… Я знаю. Я чувствую, хоть ты и спрятал свои мысли. Тебя уговорили вмешаться. — Она села в пневматическое кресло и меланхолически уставилась в стену. — Но есть же неписаный закон, что мы не должны ни во что вмешиваться, если только не нужно помешать денебианам. Иначе мы обнаружим себя и тем самым напугаем людей, а напуганные люди имеют привычку, не рассуждая, бить по чему попало. Невмешательство же усыпляет подозрения, укрепляет их во мнении, что мы ни на что опасное не способны.
   — Логика безупречная, но при условии, что верны предпосылки, а это, к сожалению, не так. Обстоятельства изменились. — Он уселся напротив, рассматривая ее серьезным взглядом. — Лина, мы дали промашку. Они оказались проницательней, чем мы думали.
   — В чем?
   — Им понадобился человек, который распутал бы чертовски сложный узел… Они пытались сами, но у них ничего не вышло. И вот, имея один шанс из миллиона, они принялись прочесывать весь мир. И выследили меня!
   — Выследили тебя? — Она встревожилась еще больше. — Как им удалось?
   — Единственно возможным способом — по документам. Им пришлось перебрать горы информации о бесчисленных рождениях, свадьбах, смертях, проанализировать всю эту шелуху на двадцать поколений вглубь. И ведь они не знали, что ждет их впереди — находка или пшик. Мои вполне обычные предки формализовывали все свои брачные союзы и оставили длинную серию документальных подтверждений. Когда леску смотали, оказалось, что на крючке повисла рыбка — я.
   — Если они выследили тебя, то же может случиться и с другими, — без особой радости заметила она.
   — На этой планете, — напомнил он, — других нет. Только мы с тобой. А тебя не тронут.
   — Да? Почему ты так уверен?
   — Сортировку уже закончили. Зацепили меня, а не тебя — может, потому, что ты женщина. Или потому, что у твоих предков была аллергия к официальным документам. Может, среди них были гангстеры или кто похлеще.
   — Ну, спасибо на добром слове! — проговорила она, слегка надувшись.
   — Пустое! — Он улыбнулся.
   Она пристально посмотрела ему в глаза.
   — Дэвид, что они от тебя хотят?
   Со всеми подробностями он рассказал ей о том, что произошло, и добавил:
   — До сих пор Марс и Венера применяли тактику непрестанного, постоянно растущего давления. Поэтому обитатели обеих планет считают, что Земля не сумеет придумать адекватного ответа и рано или поздно потерпит крах. Другими словами, они не упускают случая выпить хоть пинту чужой крови. В один прекрасный день земляне так ослабеют, что не смогут удержаться на плаву, не говоря уж об обороне.
   — Это не наше дело, — решила она. — Пусть противники выясняют свои отношения сами.
   — И я сперва думал точно так же, — сказал он, — пока не припомнил, что человеческая история не раз показывала, как одна неприятность приводит к другой. Знаешь, Лина, очень скоро Земля решит, что достаточно натерпелась, и сделает ответный ход. Отнюдь не дипломатический. Марс и Венера отреагируют немедленно, и любые переговоры станут невозможны. Вспыхнут страсти, напряжение будет расти, рухнут все договоренности, ограничения, сомнения, и наконец, какой-нибудь перепуганный до смерти маньяк, не важно, с какой стороны, бросит водородную бомбу, чтобы показать, кто в доме хозяин. Можешь представить, что будет дальше.
   — Могу, — бесстрастно согласилась она.
   — Мне очень не хочется ввязываться в людские дела, — продолжал он. — Я с радостью отсиделся бы в укрытии, пока бушует шторм, сотрясается мир и уходят из этой жизни десятки миллионов людей. Джеферсон слишком уж оптимистично полагает, что я смогу что-то сделать в одиночку. Конечно, я не против им помочь, но при условии, что останусь в живых. Не рискнув, не выиграешь.
   — Ах! — Она сцепила пальцы рук. — Ну почему эти создания так глупы и упрямы? — И, не дожидаясь ответа, спросила: — Что я должна делать, Дэвид?
   — Держись в стороне, — сказал он. — Я вернулся уничтожить кое-какие бумаги, и это пока все. Есть шанс, что они схватят меня прежде, чем я уйду. Тогда ты окажешь мне небольшую услугу.
   — Какую?
   — Некоторое время будешь заботиться о моем парадном костюме. — Рейвен многозначительно похлопал себя по груди. — Он мне очень идет, да и другого нет. Так что потерять его я не хочу.
   — Дэвид! — в ужасе мысленно воскликнула она. — Только не это! Ты этого не сделаешь! Нельзя! Это слишком серьезное нарушение. Это неэтично.
   — И война. И массовые убийства…
   — Но…
   — Тише! — Он предостерегающе поднял палец. — Они уже здесь. Быстро управились. — Он взглянул на стенные часы. — И трех часов не прошло, как я вышел из Бюро. Хорошо работают. — Он повернулся к ней: — Ты чувствуешь их?
   Кивнув, она выпрямилась, в ожидании села, а Рейвен поспешно вышел, чтобы заняться своими бумагами. Вскоре он возвратился, и в этот момент мелодично зазвучал гонг. Поднявшись с кресла, Лина нерешительно остановилась, взглянула на Рейвена, но тот лишь равнодушно пожал плечами. И тогда она направилась к двери и с безразличным видом ее открыла.
   На пороге стояли двое, в четырехстах ярдах от дома, около вертолета — еще пятеро. Все были в черной с серебром форме секретной полиции.
   Двое у двери — плотные, с бесстрастными лицами — были похожи, как братья. Но то было лишь профессиональное, внешнее сходство, потому что внутренне они различались. Один — телепат; другой — кто-то еще. Телепат напал грубо и внезапно, чтобы не позволить Лине исследовать мозг этого второго и таким образом распознать его особый талант; защищаясь, она мысленно оттолкнула его, моментально заблокировав мысли, и телепат, немедленно среагировав, отступил.
   — Еще телек, — сказал он своему компаньону. — Да они тут, кажись, кишмя кишат. — Не дождавшись ответа, заговорил с Линой вслух: — Говори по-хорошему. — Затем немного помолчал, двусмысленно хмыкнул, а потом продолжил: — Или ты выложишь все моему другу, но уже не по своей воле. Дело твое. Как видишь, мы из полиции.
   Она резко возразила:
   — Ничего подобного. Полицейский офицер не станет называть напарника другом. И он не будет угрожать, не объяснив, в чем дело.
   Второй, что помалкивал до сих пор, теперь заговорил:
   — Значит, желаешь поговоришь со мной? — Глаза его странно светились, напоминая две маленькие луны, — характерный признак гипнотизера.
   Не обращая на него внимания, Лина спросила первого:
   — Что вам нужно?
   — Рейвен.
   — А причем тут я?
   — Он здесь, — уверенно произнес тот, пытаясь заглянуть через ее плечо. — Мы знаем, что он здесь.
   — Допустим.
   — Нам нужно его допросить.
   Из задней комнаты раздался голос Рейвена:
   — Очень любезно с твоей стороны, Лина, стараться выпроводить этих джентльменов. Кажется, это не удастся. Пусть войдут.
   Лина вздрогнула. Лицо ее исказилось, когда она отступила на шаг, пропуская их. Она знала, что сейчас произойдет, и дверная ручка под пальцами показалась ей невероятно холодной.

Глава третья

   Войдя в комнату, незваные гости замедлили шаг. Выражение их лиц стало настороженным, в руках появились маленькие, отливающие синевой пистолеты, и они разошлись в стороны, словно опасаясь, что их могут ненароком уложить на месте одним ударом.
   Не потрудившись встать и явно забавляясь их предосторожностями, Дэвид Рейвен, едва успев мысленно извлечь из них, кто они такие, проговорил:
   — А, мистер Грейсон и мистер Стин! Телепат и гипнотизер — и еще банда дефективных на улице. Большая честь для меня.
   Телепат Грейсон бросил своему компаньону:
   — Смотри-ка, этот тип еще называет нас дефективными. — Нетерпеливо взмахнув рукой, он рявкнул: — Ну, щупатель мозгов, живо на ноги — и пошли!
   — Куда?
   — Потом узнаешь.
   — Это только кажется, — сухо заметил Рейвен. — В ваших мозгах не записано, где конец путешествия, из чего следует, что вы не пользуетесь у своих хозяев доверием.
   — Ты — тоже, — отрезал Грейсон. — Слезай с насеста. Мы не можем тратить на тебя целый день.
   — О, да. — Рейвен потянулся, зевнул. Взгляд его упал на Стина, гипнотизера: — А ты чего, язык проглотил, косоглазый? Никогда не видел такого красавчика, как я?
   Не отводя пристального взгляда, которым он с первой минуты буравил Рейвена, Стин ответил:
   — Когда нам нужны такие красавчики, ими занимаюсь я! — И в запальчивости добавил: — Хотел бы я знать, что это ты так разошелся? У тебя не четыре руки и не две головы. С чего они взяли, что ты какое-то чудо?
   — Никакое он не чудо, — нетерпеливо прервал Грейсон. — Сдается мне, те парни в штаб-квартире просто клюнули на пустышку. Я знаю, на что он способен — ничего особенного.
   — Неужели знаешь? — спросил Рейвен, взглянув на него.
   — Да. Ты — всего лишь новая порода телепатов. Можешь читать чужие мысли, даже с закрытым мозгом. В отличие от нас, тебе не нужно открывать свой мозг, чтобы сунуться в чужой. Хороший трюк, полезный. — Он фыркнул. — Но не такой уж и страшный, чтобы напугать две планеты.
   — Тогда чего вы боитесь? — заметил Рейвен. — Узнав самое худшее, вы знаете и все остальное. Теперь отстаньте от меня, я хочу подумать о своих грехах.
   — Нам приказано доставить тебя на допрос. И мы это сделаем. — От Грейсона сквозило ледяным презрением. — Если прикажут, мы приведем на цепи хоть тигра, но сдается мне, ты больше похож на котенка.
   — И кто же будет меня допрашивать, Большой Шеф или сошка помельче?
   — Это нас не касается, — отрезал Грейсон. — Тебя тоже. Все, что от тебя требуется, — не ломаться и приготовиться отвечать.
   — Лина, принеси, пожалуйста, мне шляпу и сумку. — Рейвен многозначительно мигнул женщине, молча стоявшей в дверях.
   — Ни с места, — проскрипел Грейсон, которому не понравился этот знак. — Стой где стоишь. — Он повернулся к Рейвену. — Пойдешь сам. — Затем к Стину: — Ты — с ним. А я присмотрю за толстой леди. Если начнет показывать зубы, дашь ему свое лекарство.
   Два человека направились в соседнюю комнату: Рейвен впереди, Стин позади. Взгляд Стина был надежнее любой пули. Присев на ручку пневматического кресла, Грейсон оперся рукой с пистолетом о колено, оценивающе разглядывая Лину.
   — Еще одна мыслящая устрица, а? — сказал Грейсон. — Если ты надеешься, что твоему дружку удастся отвлечь Стина, то пораскинь как следует мозгами, если уж ты умеешь так хорошо скрывать мысли. Он не сможет этого сделать, ни в жизнь.
   Не отвечая, Лина продолжала без всякого выражения смотреть в стену.
   — На расстоянии любой телепат перехитрит любого гипнотизера, потому что читает его намерения и у него есть пространство для маневра. — Грейсон сообщил это менторским тоном. — Но вблизи у него шансов не больше, чем у плюшевого котенка. Гипнотизер всегда в выигрыше. Уж я-то знаю! На мне проверяли кучу этих вшивых гипнотических трюков, да еще после нескольких кварт венерианской горной росы.
   Она не отвечала, стараясь расслышать сквозь эту болтовню, что происходит за стеной. Грейсон попытался было внезапно проникнуть в ее мысли, надеясь застать врасплох, но наткнулся на непробиваемую защиту. Она легко отразила атаку и продолжала слушать. В другой комнате послышалась слабая, еле различимая возня, потом кто-то захрипел.
   Словно не веря своим ушам, Грейсон немного развернулся к двери.
   — Смотри, у меня тут оружие, а на улице ждет компания, которая шутить не любит. — Он взглянул на дверь в соседнюю комнату. — Долго их нет, однако, — произнес он обеспокоенно.
   — Ни шанса, — прошептала она, но так, чтобы он расслышал. — Вблизи — ни шанса.
   Что-то в ее лице, глазах, голосе вновь возбудило в Грейсоне угасшие было подозрения и вызвало неясную тревогу. Он сжал зубы и подошел к ней, помахивая пистолетом.
   — Ну-ка, вперед, милашка! Не спеша — и на два шага впереди. Посмотрим, что их задержало.
   Лина встала, на миг опершись о ручку кресла. Она медленно повернулась к двери и опустила глаза, словно не желая смотреть на то, что неминуемо должно было предстать перед ней.
   В дверь, поглаживая подбородок и самодовольно ухмыляясь, вошел Стин. Он был один.
   — Допрыгался. — Стин обращался к Грейсону, намеренно игнорируя Лину. — Я так и знал, что он попробует. Зато сейчас он тверже кладбищенского памятника. Чтобы его вынести, понадобится длинная доска.
   — Ха! — Грейсон расслабился и опустил пистолет. С победоносным видом он повернулся к Лине: — Что я говорил? Этот дурачок все-таки попытался. Такие никогда ничему не научатся!
   — Да, — согласился Стин, подходя все ближе и ближе. — Он оказался дурачком. — Он остановился вплотную к Грейсону, глядя ему прямо в глаза. — Ни шанса вблизи! — Глаза у него были яркие и очень большие.
   Пальцы Грейсона дернулись и разжались. Пистолет упал на ковер. Он открыл рот, потом снова закрыл. Еле слышно, с трудом выговаривая слова, произнес: — Стин… какого… черта?
   Глаза Стина расширились больше, взгляд их, казалось, заполнял пространство подавляющей разум магнетической силой. Одновременно зазвучал голос, сперва тихий и невыразительный, с каждой секундой голос становился все громче, пока, наконец, не перешел в рокочущий бас.
   — Здесь нет Рейвена!!!
   — Здесь нет Рейвена, — расслабленно повторил Грейсон.
   — Мы не нашли его следов! Мы опоздали!
   Грейсон повторял как автомат.
   — Мы опоздали на сорок минут, — продолжал парализующий голос Стина.
   — Мы опоздали на сорок минут, — подтвердил Грейсон.
   — Он улетел на корабле золотисто-желтого цвета, номер ХБ-109, принадлежащем Всемирному Совету.
   Грейсон повторил слово в слово. Он стоял, словно окаменев, с пустым лицом, похожий на восковой манекен в витрине портновской мастерской.
   — Место назначения неизвестно.
   Как попугай, он повторил и это.
   — На вилле никого нет, кроме толстухи-телепатки, не представляющей особого интереса.
   — На вилле никого нет, — пробубнил Грейсон с остановившимся взглядом, полуоглохший и подавленный. — Никого… никого… кроме толстухи… не представляющей…
   Стин произнес:
   — Подбери пистолет. Пошли расскажем все Халлеру.
   И он двинулся мимо толстухи, не представлявшей особого интереса; Грейсон следовал за ним, как привязанный. Они не удостоили Лину даже взглядом. Ее внимание было приковано к Стину, она изучала его лицо, касаясь того, что было под маской, молча обращаясь к нему, укоряя, но он не обращал на это никакого внимания. Его равнодушие было демонстративным и от того немного притворным.
   Лина закрыла за мужчинами дверь, вздохнула и сложила руки так, как с сотворения мира делают все женщины. Шаркающие звуки послышались позади. Повернувшись, она увидела фигуру Дэвида Рейвена, бессмысленно качавшуюся в двух ярдах от нее.
   Фигура наклонилась вперед, прижала руки к лицу, ощупала его, будто сомневаясь, все ли на месте, и испытывая, казалось, ужас и отвращение, как от прикосновения к чему-то чужому и незнакомому. Наконец, руки опустились. На лице читалась мука, в глазах застыл ужас.
   — Мое, — сказал голос, принадлежащий одновременно обоим — Рейвену и Стину. — Он отнял! То, что было моим и только моим! Он отобрал меня у меня!
   Рейвен замолк, диким взглядом уставившись на Лину. Лицо его постоянно менялось, отражая внутреннюю борьбу. Затем он подошел к ней вплотную и вытянул руки со скрюченными пальцами.
   — Ты все знала! Ты напустила туману, а сама все знала и помогала ему. Я тебя сейчас убью, тварь! — Дрожащие пальцы сомкнулись на ее горле, но Лина продолжала стоять неподвижно, даже не пытаясь сопротивляться, и только в ее больших зрачках плескалась какая-то неясная тень.
   Прошло несколько долгих секунд; Рейвен вдруг разжал руки и в ужасе попятился. Лицо его исказилось, но голос окреп.
   — О, черт! Ты тоже!
   — То, что может сделать один, может и другой, это нас связывает.
   Она наблюдала за тем, как он сел и принялся ощупывать свое новое лицо.
   — Знаешь, что гласит самый сильный закон — закон самосохранения? Он гласит: «Я — это я, и не могу быть не-я».
   Рейвен молчал, мерно покачиваясь и поглаживая лицо.
   — Ты всегда будешь страдать без того, что по праву твое. Ты будешь желать его с тем же неистовством, с каким в смертельной опасности цепляются за жизнь. Постоянно казня себя, никогда не обретая мира, покоя, не зная чувства завершенности, если только…
   — Если только? — Он быстро отнял руки от лица, испуганно взглянул вверх.
   — Если только ты не будешь играть по нашим правилам, — сказала она. — Если ты согласишься, тогда то, что сделали с тобой, можно будет исправить.
   — Чего ты от меня хочешь? — Он выпрямился, в глазах блеснул огонек надежды.
   — Безоговорочного послушания.
   — Согласен, — горячо пообещал он.
   И Лина почувствовала громадное облегчение от того, что проблема костюма Рейвена и его нового обладателя благополучно разрешилась.

   Главарь банды по имени Халлер имел хрупкое сложение, шесть футов росту, марсианское происхождение и был мутантом третьего типа — пиротиком. Облокотившись о хвост вертолета, он крутил в руках серебряную пуговицу своей фальшивой полицейской куртки и выказал некоторое разочарование, когда подошли Стин и Грейсон.
   — Ну?
   — Плохо, — сказал Стин. — Ушел.
   — Давно?
   — Сорок минут назад, — ответил Стин.
   — То есть в три часа, — пробормотал Халлер сквозь зубы. — Значит, мы его догоним. Куда он направился?
   — А вот это, — небрежно проговорил Стин, — он, видно, забыл сообщить той услужливой даме, которую бросил в доме. Она знает только то, что он забрал кое-какие вещички, сел в антиграв и стартовал на ХБ-109.
   — Женщина в доме. — Халлер посмотрел на него. — Кто она ему?
   Стин только глупо осклабился.
   — Ясно, — сказал Халлер. Его взгляд был прикован к молчаливому, будто глухонемому, Грейсону, переминавшемуся с ноги на ногу в сторонке. В конце концов Халлер нахмурился и спросил: — Какого черта ты тут страдаешь?
   — Э? — Грейсон бессмысленно заморгал. — Я?
   — Ты — телепат и, кажется, способен читать мои мысли, а я твои читать не могу. Я только что раз десять спросил тебя мысленно, не болит ли у тебя живот или что-нибудь еще, а ты реагируешь так, будто читать мысли умеют только где-нибудь на Альфе Центавра. Что с тобой? Посмотреть на тебя, так можно подумать, что тебе вкатили лошадиную дозу наркотика.
   — Лошадиную дозу его собственной стряпни, — вступил в разговор Стин. — Он измотался с этой толстухой: оказывается, она из его же породы. Представляешь, каково спорить с женщиной не только вслух, но еще и телепатически?
   — Боже сохрани! — воскликнул Халлер. Оставив Грейсона в покое, он добавил: — Пошли! С этим Рейвеном надо поторапливаться.
   Он поднялся в кабину, за ним — остальные. И пока закрывался люк и набирал обороты двигатель, Халлер, полистав Межпланетный Регистр, нашел то, что искал.
   — Вот он, ХБ-109. Покрытие — золоченый бериллий, одноместный, двадцать дюз. Масса покоя на Земле — триста тонн. Максимальная дальность — полмиллиона миль. Обозначен как курьерский бот Всемирного Совета, функции полицейские и таможенные. Хм! Перехватывать его в открытую, при свидетелях, было бы глупо.
   — Если мы вообще его найдем, — сказал Стин. — Мир велик.
   — Будем искать, пока не найдем, — отрезал Халлер. — Эти полмиллиона миль — неплохая зацепка. Они привязывают его к Земле и Луне. До Марса или Венеры ему не долететь.
   Он сверился с кодовым списком радиоканалов и расписанием их работы.
   — Тридцать третий, канал девять. — Нажав нужную кнопку, он заговорил в наручный микрофон. Слова превратились в импульсы и вылетели в эфир, но ни один пеленгатор не смог бы обнаружить и расшифровать такое краткое сообщение:
   — Синдикат. Вызов: Халлер — Дину. Срочно найдите ХБ-109.
   Развернув кресло пилота в сторону, Халлер уселся в него, зажег черную венерианскую сигару в пятнадцать дюймов длиной и с наслаждением затянулся. Задрав ноги на край приборной доски, он принялся ждать.
   Динамик сообщил:
   — ХБ-109 в сегодняшних рейсах не значится. В полицейских рапортах на сегодня не указан. Конец сообщения.
   — Сервис! — с довольным видом сказал Халлер, бросив взгляд на Стина.
   Через пять минут:
   — ХБ-109 в ангарах Совета с первого по двадцать девятый не значится. Конец сообщения.
   — Странно, — заметил Халлер, затянувшись сигарой и выпустив колечко дыма. — Если он не на стоянке, он должен быть в рейсе. Рейвен не мог взять бот сегодня без отметки о вылете.
   — Может, он взял его вчера или позавчера, а потом продлил заявку, — предположил Стин, тщательно и плотно закрывая дверь в пилотскую кабину. Сев на краешек приборной доски рядом с Халлером, он стал ждать следующего сообщения. Оно пришло через десять минут.
   — Дин — Халлеру. ХБ-109 взят Курьером Джозефом Мак-Ардом. На заправке в Сводчатом Городе, Луна. Канал девять закрывается.
   — Не может быть! — воскликнул Халлер. — Не может быть! — Он вскочил, откусил кончик сигары и зло сплюнул. — Кто-то водит нас за нос. — Его гневные глаза оказались вровень с глазами Стина, и он тут же добавил: — Твои фокусы?
   — Чего ради? — Стин с оскорбленным выражением поднялся, и они, стоя почти вплотную, принялись пожирать друг друга глазами.
   — Либо ты все это выдумал, либо женщина назвала тебе липовый номер. Грейсон, похоже, так очумел от всего, что заглотил наживку. — Халлер взмахнул сигарой. — Наверное, женщина. Она послала вас по ложному следу и, должно быть, вволю посмеялась, когда вы бросились по нему очертя голову. Если это так — виноват Грейсон. Из вас двоих мозги щупает он. Давай его сюда, я должен докопаться до сути.
   — Как же Грейсон мог прочесть ее мысли, если у нее мозг как надгробная плита? — спросил Стин.
   — Он-то понял, что ничего не выходит, и отдал эту женщину тебе. И ты, превратив ее в живую статую, помог ему докопаться до всяких пустяков, вроде ее любимого фасона колготок. Раз уж вы оба такие болваны, что не можете сработаться, то какого черта вы так неразлучны?
   — Не так уж мы глупы, — возразил Стин, ничуть не обидевшись.
   — Но результат-то налицо, — отрезал Халлер. — Нутром чую, эта чертова баба нафаршировала Грейсона всякой дребеденью по самую жилетку. И вид у него такой, будто он только что прозрел. На Грейсона это не похоже. Приведи его, надо разобраться.
   — Не стоит, — мягко сказал Стин. — Это касается нас двоих.
   — Вот как? — Самообладание Халлера и его способность ничему не удивляться делали его крепким орешком. Перед ним на столе лежал пистолет, но он не делал попыток им воспользоваться, лишь спокойно отложил сигару и повернулся к собеседнику. — Сдается мне, ты темнишь. Не знаю, что тебе взбрело в голову, но лучше не заходи слишком далеко, предупреждаю.
   — Не заходить?
   — Именно. Ты — гипнотизер. Ну и что? Я могу сжечь твои потроха на несколько секунд раньше, чем ты парализуешь мои, а кроме того, паралич через несколько часов пройдет, а вот угольки останутся. Навсегда.
   — Знаю, знаю. Пиротическая сила. — Стин взмахнул рукой, слегка, как бы случайно, задев Халлера. Халлер почувствовал, как его руку кольнуло, и вдруг обнаружил, что не может ее отнять. Рука Стина словно прилипла к его руке — и в точке их касания что-то происходило.
   — И это — тоже сила, — сказал Стин.

   Глубоко внизу под многочисленными товарными складами, номинально принадлежащими Межпланетной Торговой Компании, был небольшой городок, который, хоть и располагался на Земле, на самом деле никакого отношения к ней не имел. Существовал он уже давно, но большинство наземных обитателей и не подозревало о том, что находится у них под ногами. А находилась там штаб-квартира тайной организации «Марс-Венера», самое ее сердце. Тысячная армия прокладывала его холодные длинные коридоры, оборудовала множество помещений — тщательно отобранная армия нелюдей.
   В одном из помещений работала дюжина пожилых людей с тонкими нервными пальцами: они двигались медленно, как бы на ощупь, словно слепые. Глаза у них были особенные — с очень маленьким фокусным расстоянием, и поэтому эти люди вполне отчетливо различали предметы в трех-четырех дюймах от кончика носа. С помощью своих глаз они могли, если потребуется, пересчитать ангелочков, танцующих на острие иголки, и работали так, как будто принюхивались к тому, что делали, манипулируя пальцами прямо под носом. Это были мутанты девятого типа, обычно именуемые микроинженерами. Им ничего не стоило построить радиевый хронометр, настолько миниатюрный, что он мог бы служить камнем для бриллиантового колечка.
   А в соседнем помещении находились совсем иные существа. Эти проказники непрерывно пробовали друг на друге свои феерические способности.
   Двое сидели друг против друга. Мгновение — и лицо первого изменилось неузнаваемо.
   — Эй, гляди, я стал Петерсом!
   Реакция следовала молниеносно:
   — Смотри, и я!
   Деланный смешок. Два близнеца играют в карты, и каждый исподтишка следит за другим в надежде, что тот ослабит контроль и через каучуковую маску проступит подлинное лицо.
   В комнату вошли еще двое и присоединились к игре. Один из них с заметным умственным напряжением поднялся в воздух, проплыл над столом и занял кресло на противоположной стороне. Другой посмотрел на ближайшее кресло, оно задрожало, заколебалось, а затем придвинулось к нему, словно поднятое невидимыми руками. Близнецы, казалось, нисколько не удивились и продолжали игру.
   Тот из пришедших, что передвинул кресло, заставил свои карты прыгнуть ему прямо в руки, взглянул в них и недовольно пробурчал:
   — Эй вы, куклы, если оба хотите быть Петерсами, пусть от вас хоть пахнет по-разному. Чтобы вас не спутать. — Еще ворчание: — Я — пас.
   Кто-то из коридора заглянул в открытую дверь и, ухмыляясь, продолжил путь. Секунду спустя первый Петере, поднеся сигарету ко рту, обнаружил, что она горит с двух концов. С громким проклятием он вскочил на ноги и захлопнул дверь, не забыв, однако, прихватить карты, чтобы телекинетик не проделал над ними свой трюк.
   В это осиное гнездо, наглухо заперев мысли от всех возможных чтецов и закрыв мозг для гипноза, настороженный и подозрительный, вошел Грейсон своей обычной прыгающей походкой. Он спешил, и вид у него был как у человека, опасавшегося собственной тени.
   В конце длинного коридора, перед тяжелой стальной дверью Грейсон оказался лицом к лицу с охранником-гипнотизером. Тот встретил его словами:
   — Дальше нельзя, приятель. Здесь живет босс.
   — Знаю-знаю. Мне нужен Кэйдер. И срочно. — Грейсон оглянулся, сделал нетерпеливый жест. — Скажи ему, лучше пусть он меня выслушает, если не хочет, чтобы земля разверзлась у нас под ногами.
   Охранник оценивающе оглядел его, открыл окошко в двери, сказал несколько слов, и через несколько секунд дверь отворилась.
   Грейсон вошел и громко протопал через длинную — комнату туда, где за небольшим бюро сидел единственный обитатель.
   Кэйдер, приземистый широкоплечий человек с тяжелой нижней челюстью, был уроженцем Венеры и, вероятно, единственным мутантом одиннадцатого типа, находящимся сейчас на Земле. При помощи тихого, почти неслышного шепота он умел общаться с девятью видами венерианских насекомых, семь из которых ядовиты, и все они готовы были с радостью оказать своему другу добрую услугу. Таким образом, Кэйдер единолично распоряжался чудовищной мощью безжалостных нечеловеческих армий, столь многочисленных, что нечего было и думать об их уничтожении.
   — Ну что на сей раз? — бросил он, отвлекшись от бумаг. — Говори быстро и по существу. Что-то я себя неважно чувствую по утрам. Этот мир мне не подходит.
   — Мне тоже, — кивнул Грейсон. — Вы что-то раскопали об этом Дэвиде Рейвене и велели доставить его сюда.
   — Да. Не знаю, кто он такой, но утверждают, что он опасен. Итак, где же он?
   — Он скрылся.
   — Это ненадолго, — заверил Кэйдер. — Я так и знал, что он где-нибудь спрячется. Скоро мы выясним где. — Он махнул рукой, словно ставя точку. — Держите след. Когда потребуется, мы его возьмем.
   — Но, — сказал Грейсон, — мы его почти взяли. Мы уже загнали лису в нору, но она взяла и удрала!
   Кэйдер покачался на задних ножках кресла.
   — Ты хочешь сказать, что вы действительно держали его в руках? И дали ему ускользнуть? Как это произошло?
   — Не знаю, — Грейсон был огорчен и не скрывал этого. — Просто не могу постичь. В голове не укладывается. Вот почему я к вам и пришел.
   — Короче. Что случилось?
   — Мы побывали в его убежище. С ним была женщина — они оба телепаты. Со мной был Стин, лучший гипнотизер из наших. Рейвен превратил его в мартышку.
   — Дальше, парень! Кончай эти свои драматические паузы!
   — Стин угостил своей стряпней меня. Он меня подловил и словно околдовал. Принудил вернуться к кораблю и сказать Халлеру, что мы не обнаружили никаких следов Рейвена. А потом мы вошли в каюту Халлера.
   Маленькое паукообразное существо пробежало вверх по ноге Кэйдера. Опустив руку, он поймал его и перенес на бюро. Существо было тонкое, ярко-зеленое, с восемью малиновыми бусинками глаз.
   С отвращением глядя на эту тварь, Грейсон сказал:
   — Через несколько часов разум ко мне вернулся. Но к этому времени Халлер сошел с ума, а Стин исчез.
   — Ты сказал, Халлер сошел с ума?
   — Да, он нес какой-то вздор. Такое впечатление, что он словно переродился, стал думать все наоборот. Рассуждал сам с собой о преступности намерений Марса и Венеры, о войне с Землей, об удивительности Вселенной, о победе над смертью и тому подобном. Он вел себя так, словно собрался начать загробную жизнь и делает последние приготовления!
   — Халлер — пиротик, — заметил Кэйдер. — Ты телепат. Ты понимаешь, что означает этот элементарный факт? Или ты так одурел от случившегося, что забыл свои обязанности?
   — Нет. Я заглянул ему в черепушку.
   — Ну и что там у него?
   — Он словно зациклился. Все рассуждал то об этой жизни, то о какой-то другой чудо-жизни… — Грейсон покрутил пальцем у правого уха. — В общем, свихнулся.
   — Его просто перегипнотизировали, — ровным голосом поставил диагноз Кэйдер. — Должно быть, у Халлера аллергия к гипнозу. Такое никак не обнаружить, пока жертва не свихнется. Это — надолго.
   — Может, случайность? Стин мог не знать, что Халлер так восприимчив. Мне так кажется.
   — Это потому, что ты не хочешь поверить, что твой приятель способен повернуть против своих. Случайно или нет, но Халлера — одного из нашей компании и твоего непосредственного начальника — вывели из игры. Такие штуки называются предательством.
   — Я так не считаю, — упрямо гнул свое Грейсон. — Здесь как-то замешан Рейвен. Стин не стал бы пачкать нас просто так.
   — Конечно, не стал бы, — с сардонической усмешкой на мясистом лице согласился Кэйдер. Он прощебетал что-то зеленому насекомому. Тварь исполнила причудливый танец, который, очевидно, что-то означал.
   Кэйдер продолжал:
   — У каждого есть свои причины, хорошие или плохие, не важно. Вот я, например. Почему я — честнейший, лояльнейший и заслуживающий полного доверия гражданин Венеры? Да потому, что никто и никогда не предлагал мне достаточно много для того, чтобы я стал другим. Моя цена слишком высока. — Он бросил на Грейсона понимающий взгляд. — Могу предположить, что со Стином не так. Его цена невысока, и Рейвен это выяснил.
   — Даже, если его и купили, в чем я сомневаюсь, как он это сделал? У них не было контакта.
   — Он был с Рейвеном наедине.
   — Да, — согласился Грейсон. — Но всего пару минут, в соседней комнате, и все было слышно. Мозг Рейвена молчал, я чувствовал это. И я все время следил за ними. На секунду Рейвен повернулся к Стину лицом, словно хотел что-то сказать, а потом дотронулся до него — и Стин сразу мысленно онемел. Гипнотизер так не умеет. Гипнотизер не может заткнуться так, как телепат, — но Стин смог!
   — Ага! — произнес Кэйдер, наблюдая за ним.
   — Я это почувствовал. Отлично почувствовал. Все было чересчур странно. Я встал посмотреть, что произошло, но тут появился Стин. У меня прямо камень с души свалился, я даже не заметил, что он все еще онемевший. Не успел осознать. Он моментально взял меня в оборот. — Извиняющимся тоном Грейсон закончил: — Я, естественно, был настороже с Рейвеном, но Стину доверял полностью. От союзника не ожидаешь, что он вдруг тебя нокаутирует.
   — Нет, конечно. — Кэйдер опять что-то прощебетал зеленому пауку, и тот послушно отбежал в сторону. — Организуем двойную охоту. Искать двоих не труднее, чем одного. Скоро мы вытащим Стина на ковер.
   Кэйдер потянулся к своему настольному микрофону.
   — Вы кое-что упускаете, — сказал Грейсон. — Я-то здесь. — Он помолчал, чтобы сказанное дошло до собеседника. — Стин тоже знает об этом месте.
   — Думаешь, он донесет? Думаешь, Земля устроит на нас облаву?
   — Да.
   — Сомневаюсь, — хладнокровно рассудил Кэйдер. — Если земная служба безопасности узнает про этот центр и решит его накрыть, она будет действовать быстро. Вы побывали у Рейвена несколько часов назад, и пока еще они никак на это не ответили.
   — Ну а если они хитрее, чем мы думаем? Если они просто выжидают удобного момента? Что им мешает сделать все необходимые приготовления и только потом ударить в полную силу?
   — Не будь таким слабонервным, — усмехнулся Кэйдер. — У нас тут слишком много талантов — вряд ли землянам понравится, если мы пустимся в бега после неудачного налета. Беда, которую ждешь, лучше той, которой не ждешь.
   — Тоже верно, — неопределенно сказал Грейсон.
   — Короче говоря, серьезных причин для таких крутых мер у них нет. Они не станут вступать в открытый бой, пока считается, что войны нет. И пока они не допустят того, чего допускать не хотят, мы будем делать с ними, что хотим. Инициатива принадлежит нам, у нас она и останется.
   — Надеюсь, вы правы.
   — Готов держать пари. — Кэйдер фыркнул, словно отвергая все иные мнения. Он включил микрофон. — Гипнотизер Стин пошел против нас. Взять его — и как можно быстрее.
   Приглушенный тяжелой дверью громкоговоритель в коридоре повторил:
   — Д727 гипнотизер Стин… взять его… как можно быстрее.
   На другом конце подземного лабиринта, около потайного входа, близорукий рабочий раздраженно кивнул в сторону громкоговорителя, видеть который он не мог, затем аккуратно вставил в гнездо радиолампу величиной со спичечную головку. В соседней комнате небритый пиротик побил крестовым валетом пятерку червей партнера.
   — Сокко! С тебя пятьдесят. — Он откинулся назад и почесал подбородок.
   — Плохи дела, кажись? Такого у нас еще не было.
   — Он еще пожалеет, — предсказал один из присутствующих.
   — Дурачье! — ответил первый. — Покойники ни о чем не жалеют.

Глава четвертая

   Лина почувствовала, что Рейвен вернулся, выглянула в окно и увидела его на дорожке.
   — Он опять здесь. Что-то не так. — Она отошла от занавески и открыла дверь соседней комнаты. — Не хочу присутствовать при вашей встрече. Ошибочное ошибочно, а правильное правильно. Я не могу думать иначе, даже если содеянное кажется целесообразным.
   — Не оставляйте меня с ним одного! Прошу вас! Я за себя не ручаюсь. Я могу его убить, хотя, скорее, он убьет меня. Я…
   — Ты этого не сделаешь, — отрезала она. — Ты что, убьешь самого себя, свое собственное «я»? — Она умолкла, услышав мысленный призыв, но не ответила. — Помни свое обещание: безоговорочное послушание. Делай, что он тебе скажет. Это — твой единственный шанс.
   Она вышла, закрыв дверь и предоставив человека его судьбе. Найдя кресло, она устроилась в нем с видом учительницы, решившей не вмешиваться в детские шалости.
   Кто-то вошел в соседнюю комнату, его мысль через стену легонько коснулась ее:
   — Все в порядке, Лина, через минуту можешь зайти. — Затем вслух другому: — Ты готов вернуться обратно?
   Молчание.
   — Ты ведь хочешь вернуться обратно, да?
   Шепот:
   — Проклятый кровопийца! Знаешь же, что хочу!
   — Тогда получай!
   Лина прикрыла глаза, тем более что смотреть было не на что. Послышались быстрые тихие всхлипы и рыдания, затем — шумный вздох облегчения. Со строгим лицом она встала и направилась к двери. Она взглянула на бледного безвольного Стина, сидевшего в кресле, заметила испуг в глазах, которые обычно горели неукротимым гипнотическим огнем.
   Рейвен сказал Стину:
   — Пришлось использовать твое тело. Приношу извинения, хоть ты и враг. Не очень-то этично присваивать личности живых против их воли.
   — Живых? — Стин стал еще бледнее, когда подчеркнул это слово. Как будто личности мертвых присваивать пристойно… Его мысли смешались. — Ты хочешь сказать?..
   — Не спеши с выводами, — посоветовал Рейвен, читая мысли другого так ясно, словно они были отпечатаны на бумаге. — Может, ты прав. Может, нет. В любом случае тебе это не поможет.
   — Дэвид, — вмешалась Лина, глядя в окно, — что, если они вернутся? Их будет больше, и они будут лучше готовы?
   — Они вернутся, — спокойно уверил он. — Но не сейчас. Я сыграл на том, что — с их точки зрения — для жертвы было бы чертовски глупо возвращаться в западню. Скоро они сообразят и явятся удостовериться, но будет уже поздно. — Он повернулся к Стину. — Ради меня они прочесывают целую планету. Должно быть, кто-то дал ям информацию, и значит, тот человек из высших эшелонов власти Земли — предатель. Не знаешь кто?
   — Нет.
   Он поверил без колебаний, так как это было неизгладимо записано в мозгу другого.
   — Они охотятся и за тобой.
   — За мной? — Все еще дрожа, Стин попытался взять себя в руки.
   — Да. Я сделал серьезную ошибку, попытавшись подменить главаря. Оказалось, он не просто пиротик. У него интуитивная восприимчивость, развитая форма экстрасенсорного предвидения. Но — видит и чувствует он то, что ему не дано осознать.
   Рейвен посмотрел по сторонам, так как Лина коротко вздохнула, положив руку на горло.
   — Я этого не ожидал, ведь никаких признаков не было, — продолжал Рейвен. — Он — предтеча мутанта тринадцатого типа, пиротика с экстрасенсорными данными. Он сам еще не догадывается, насколько необычен. — Он поскоблил носком ботинка ворс ковра. — Когда мы вошли в контакт, он сразу понял, кто я. Ты так никогда не сумеешь. И он понял, что для него это слишком много. Он отчаянно цеплялся за ту соломинку, которую считал единственной, и, разумеется, ошибался. В критический момент люди не могут мыслить логически, это естественно. Он оказался для меня бесполезен.
   — Почему? — осведомился Стин, мертвенно бледный.
   — Потому что сошел с ума, — ответил Рейвен. — И они обвиняют в этом тебя.
   — Обвиняют меня? — как эхо повторил Стин. — Мое тело? — Он встал, ощутив свое тело и свое лицо, оглядел себя в зеркале. Словно ребенок, проверяющий, нет ли дефектов в новом костюме. — Мое тело, — повторил он. Потом горячо воскликнул: — Но это ведь был не я!
   — Попробуй их в этом убедить.
   — Они найдут телепата, он все поймет. Я не смогу ему соврать — это невозможно.
   — Ничего невозможного нет. Забудь это слово. Его вообще надо вычеркнуть из словаря. Ты будешь рассказывать сказки хоть до конца своих дней, если тебя зарядит ими более сильный гипнотизер, чем ты сам.
   — Убить они меня не убьют, — размышлял Стин взволнованно. — Зато могут сослать пожизненно в какую-нибудь дыру в глуши. Хуже всего оказаться не у дел. Я этого не вынесу. Лучше умереть!
   Рейвен усмехнулся:
   — Можешь не соглашаться, но, по-моему, жизнь в глуши лучше смерти в столице. Всегда, пока жив, есть надежда…
   — Тебе хорошо рассуждать! — сказал Стин, не обращая внимания на эти слова. Мысли его находились далеко. — Кто и как сумеет посадить тебя в карцер, если через пять минут ты захватишь личность тюремщика и выйдешь на свободу его ногами? Выйдешь, захватишь какого-нибудь босса и подпишешь приказ о своем освобождении. Ты можешь… ты можешь… — Голос его оборвался, когда он начал перебирать в уме безграничные возможности, сулившие фантастические перспективы.
   Рейвен улыбнулся:
   — Ты прав, это можно проделать быстро и с кем угодно. Но даже если в конце концов я поменяюсь местами с тайным боссом синдиката «Марс-Венера», сомневаюсь, удастся ли мне спасти мир, даже если меня женят на первой красавице Земли. Ха-ха! Ты слишком много начитался дешевых марсианских боевиков или фильмов насмотрелся по спектровизору.
   — Может быть, — признал Стин, уже привыкший к тому, что его намерения вытаскиваются на свет божий и обсуждаются без малейшего стеснения. — Все равно кому-то придется убрать его с дороги. — Он повернулся к Лине, потом обратно. — Хотя это бесполезно, если вокруг полно людей твоего типа, готовых занять твое место. — Начинаешь думать о нас как о будущих победителях? — Рейвен снова улыбнулся и сказал, обращаясь к Лине: — Кажется, хорошо, что я побывал в его шкуре.
   — А я считаю, это неправильно — твердо ответила она. — Всегда так было и всегда так будет.
   — В принципе я с тобой согласен, — ответил Рейвен. Он повернулся к Стину. — Послушай, я вернулся сюда не ради забавы. У меня есть на то причины, и касаются они тебя.
   — Каким образом?
   — Прежде всего собираешься ли ты играть на нашей стороне или будешь стоять на своем?
   — После такого эксперимента, — заволновавшись, заговорил Стин, — переметнуться на вашу сторону было бы безопаснее. Но я не могу. — Он покачал головой. — Я не такой. Тот, кто предает своих, — подонок.
   — Значит, остаешься антиземлянином?
   — Нет. — Стин пошаркал ногой, избегая твердого взгляда Рейвена. — Я не стану предателем. Но теперь мне стало ясно, что вся эта антиземная афера — безумие, ни к чему хорошему она не приведет. — Его голос затих, когда он с грустью констатировал факт. — Теперь я хочу только одного — вернуться домой, сидеть тихо и держать нейтралитет.
   И это была правда. Рейвен читал эту правду в его встревоженном мозгу. Стин был потрясен до глубины души, от его воинственности не осталось и следа. Большой шок — потерять руку или ногу, но лишиться тела — потрясение, сильнее которого не бывает.
   — Дома тебе нелегко будет отсидеться за забором, — проговорил Рейвен. — Когда узколобые фанатики ищут легкую добычу, они обычно выбирают нейтралов.
   — Я решил.
   — Дело твое. — Рейвен кивнул на дверь. — Там твоя дорога к свободе; цена за нее — одна небольшая справка.
   — Что ты хочешь узнать?
   — Я тебе уже сказал, что кто-то из земных руководителей выдал меня. Кто-то из наших — подонок, если пользоваться твоей терминологией. Ты ответил, что не знаешь. Кто может знать?
   — Кэйдер, — сказал Стин. Он не мог скрыть это имя, оно всплыло в памяти автоматически, и Рейвен прочитал бы его так же легко, как если бы оно высвечивалось неоновыми лампами.
   — Кто такой? Где живет?
   Вопрос был поставлен некорректно. Где он живет? Это давало Стину возможность представить в воображении Кэйдера и его частную резиденцию и в то же время ухитриться подавить в зародыше все мысли о подземном центре. Совесть его не мучила. Вне секретного центра Кэйдер честно выполнял все свои земные обязанности: руководил небольшим, но подлинным Венерианским импортным агентством и исправно платил налоги. Постоять за себя Кэйдер был в состоянии.
   — В чем его особый дар, если он есть? — спросил Рейвен, прочитав эти ответы.
   — Я не очень в курсе. Слышал, что он разговаривает с насекомыми.
   — Я тоже слышал. — Рейвен показал на дверь. — Выход там. Надеюсь, тебе повезет, нейтрал.
   — Должно, — ответил Стин. Остановившись у двери, он горячо добавил: — Надеюсь, больше не свидимся! — С этими словами он посмотрел на небо и быстро исчез из виду.
   — Видел? — слегка раздраженно заметила Лина. — Он смотрел на небо. Он контролировал свои чувства, но ум его выдал то, что выискивали глаза. Вертолет, и он спускается! — Она быстро оглядела себя. — Да, он быстро снижается. Дэвид, ты слишком много говорил и слишком долго здесь находишься. Что ты собираешься делать?
   Он спокойно оглядел ее:
   — Кажется, женщина всегда остается женщиной.
   — Что ты хочешь этим сказать?
   — Когда ты нервничаешь, ты выходишь из полосы частот нервной системы людей. Ты так усердно думаешь, что забываешь слушать. Не все люди — враги. Лина прислушалась. Теперь, сконцентрировав все внимание, она различила беспорядочный поток мыслей, исходящий из вертолета. Там находилось четверо людей, их мысли усиливались с каждой секундой, и они вовсе не пытались их скрывать. Пешки, все четверо.
   — Дом, похоже, тихий… Кто это там свернул с тропинки на дорогу?
   — Не знаю, но не он. Слишком низенький и угловатый. — Пауза. — Между прочим, Джеферсон сказал, тут должна быть сладострастная амазонка. Если не найдем Рейвена, пообщаемся с ней.
   — Слышала? — спросил Рейвен. — В лице Джеферсона у тебя появился обожатель.
   — Никогда с ним не встречалась. Должно быть, ты наговорил ему обо мне всякой ерунды. — Она смотрела в окно и продолжала слушать. Мрачные мысленные голоса звучали теперь над самой крышей.
   — Они должны были дать нам телепата. Я слышал, некоторые из них цепляют чужие мозги с самого горизонта.
   Другой ответил:
   — В группу никогда не включат щупателя мозгов, даже в самом крайнем случае. Публика против. Еще двести лет назад, после того скандала с полицией мыслей появилось правило, что телепат не может работать полицейским.
   Третий — с откровенным презрением:
   — Публика! От нее меня тошнит! — Затем быстро вслух: — Эй, ты куда летишь! В этом садике все-таки земля, а не каучук. Ты что, не можешь болтать и делать дело?
   — Кто ведет эту мельницу? Ты или я? Я ее и на носовой платок посажу, а ты и в загон для скота промахнешься. — Пауза. — Держись, садимся.
   Покачиваясь в воздушном вихре, машина снизилась, миновала окно и вжала шасси в цветочную клумбу.
   Из машины вышли четверо мужчин; один устало оперся о фюзеляж, остальные направились к дому.
   Встретив их у двери, Рейвен спросил:
   — Случилось что-нибудь?
   — Понятия не имею, — сказал тот, что шел первым, оглядывая Дэвида с ног до головы. — Да, вы действительно Рейвен. С вами хочет говорить Джеферсон. Машина оборудована секретной связью. Можете говорить прямо отсюда.
   — Ладно.
   Поднявшись по трапу, Рейвен расположился в тесной кубической кабине и кивнул, чтобы включили связь.
   Ожил экран, и на нем появилось лицо Джеферсона.
   — Быстро, — одобрительно заметил он. — Я послал на поиски десять патрулей и думал, им понадобится неделя. — Подрегулировав четкость изображения, он спросил: — Ну и что успело случиться?
   — Немного, — проинформировал Рейвен. — Противники обменялись парой затрещин, но раунд никто не выиграл. В настоящий момент мы сидим — каждый в своем углу ринга, посасываем лимон, ждем гонга и бросаем друг на друга свирепые взгляды.
   Джеферсон помрачнел.
   — Это у вас. У нас хуже. Обстановка накалилась до предела.
   — Что стряслось?
   — Завод «Бакстер Юнайтед» сегодня утром взлетел на воздух. От спектровидения эту новость скрывали, сколько могли.
   Непроизвольно сжав кулаки, Рейвен проговорил:
   — «Бакстер»-довольно крупное предприятие.
   — Крупное? — Джеферсона передернуло. — В момент взрыва закончилась ночная смена, самая малочисленная. Погибло четыре тысячи.
   — Великий Боже!
   — Внешне все выглядит так, будто катастрофа произошла из-за чьей-то небрежности, — суровым тоном продолжал Джеферсон. — И это наводит на размышления, потому что каждый такой случай и есть именно несчастный случай, пока не доказано обратное. Но мы не можем ничего утверждать, пока не проверим все датчики и скрытые камеры.
   — Они там были?
   — Множество. Десятки. Это предприятие имело огромное стратегическое значение и должным образом охранялось. И все же нас перехитрили!
   — Что теперь?
   — Девяносто пять процентов камер разбиты вдребезги. Остальные тоже почти все повреждены, а уцелевшие не засекли ничего подозрительного. Два десятка патрулей, составленных из телепатов и гипнотизеров, несут околесицу.
   — Никто не уцелел? — осведомился Рейвен.
   — Не совсем. Есть свидетели. Хотя едва ли их можно назвать очевидцами — ближайший из них находился за милю от завода. Они уверяют, что земля тряслась, все грохотало, а оборудование дождем сыпалось вокруг. Взрыв был страшной силы. Локомотив тонн в двести отбросило на тысячу ярдов.
   — Вы говорили мне раньше, — сказал Рейвен, — что их метод ведения войны заключается в изощренном и эффективном саботаже, причем без многочисленных жертв, фактически без крови. Помимо всего прочего существуют ведь и родственные связи. — Он продолжил, изучая экран: — Но если этот жуткий взрыв их рук дело, это означает полную смену декораций. Они решили обрушиться на нас без всякой жалости.
   — Этого-то мы и боимся, — подтвердил Джеферсон. — Какие-нибудь фанатики с Марса или Венеры, опьяненные мелкими успехами, вполне могли наплевать на общественное мнение своих планет и начать спор кровью. Мы не можем это терпеть!
   Согласно кивнув, Рейвен выглянул из кабины. Экипаж вертолета слонялся поблизости, болтая, куря, поглядывая вокруг. Далеко на востоке что-то описало в небе дугу и исчезло в голубизне, оставив тонкий инверсионный след. Наверное, рейсовый космический лайнер.
   — Зачем меня вызвали? Вы хотите, чтобы я что-то предпринял?
   — Нет, — сказал Джеферсон. — Только косвенно. Сейчас вы сами планируете свои действия. Я дал вам информацию, а вы посмотрите, что можно из нее извлечь. — Он вздохнул, устало потер лоб. — До чего же иезуитская идея — организовывать диверсии, маскируя их под несчастные случаи. В самом деле, никакая цивилизация от них не застрахована. А без убедительных улик мы не можем узнать, случайная это беда или подстроенная.
   — Конечно.
   — Очень хочется обвинить в этом происшествии врага; быть может, это подействует на них так же, как на нас. С другой стороны, если мы знаем, что это их рук дело, и узнаем, чьих конкретно, мы повесим виновных. Земное гражданство их не спасет. Убийство есть убийство, в какой части Вселенной оно ни совершено.
   — Вы хотите, чтобы я бросил все и разобрался с этим делом?
   Лицо Джеферсона застыло.
   — Ни в коем случае! Закончить бесконечный спор — если его вообще можно закончить — более важно, чем найти преступников в этом деле. Уж лучше занимайтесь тем, что запланировали. Но я хочу, чтобы вы использовали любой шанс собрать информацию об этом взрыве. Если что-то найдете, дайте знать, и как можно скорее. — Его челюсть напряглась, глаза сузились. — Тогда я приму меры.
   — Ладно. Так и быть, выну вату из ушей и вставлю спички в веки. Вы получите все, что я смогу выяснить. — Подумав, что иная ситуация выглядела бы странно, Рейвен спросил: — Кстати, чем занимались на этом заводе Бакстера?
   — Что вы имеете в виду?
   — Что-нибудь такое, о чем мне нельзя знать? — Рейвен усмехнулся.
   — Ну… — Джеферсон заколебался, затем махнул рукой: — А впрочем, не вижу причин скрывать от вас. Если Герати это не по душе, придется ему перетерпеть. С какой стати агенты должны крутиться, ничего толком не зная? — Он пристально посмотрел на экран, словно стараясь проникнуть в потаенные мысли собеседника. — Есть кто-нибудь рядом или в пределах слышимости?
   — Нет.
   — Хорошо, тогда держите это при себе. Бакстеру оставалось около двух месяцев до завершения серийных испытаний двигателей, работающих на принципиально новом топливе. Маленький автоматический кораблик, на котором был установлен такой двигатель, слетал к поясу астероидов и обратно в конце прошлого года. Широкой публике об этом не сообщалось — пока.
   — Вы хотите сказать, что сделали шаг к Большому Прыжку? — поинтересовался Рейвен, непривычно спокойный.
   — Делали, — в тоне Джеферсона просквозил оттенок горечи, когда он подчеркнул прошедшее время. — Четыре корабля должны были лететь в систему Юпитера. Но это была бы репетиция, увеселительная прогулка, только начало. Если бы она прошла гладко… — Фраза осталась незаконченной.
   — Дальние планеты? Плутон?
   — Сущая прогулка, — повторил Джеферсон.
   — Альфа Центавра?
   — Или еще дальше. Что толку сейчас об этом говорить? Но перспективы открывались просто великолепные. — Его внимание вновь сконцентрировалось на Рейвене: — Кажется, вас эти новости не особенно взволновали?
   Не пускаясь в объяснения, Рейвен спросил: — Это новое горючее настолько мощное?
   — Вот именно! Это-то всех нас и запутало. Мог произойти обыкновенный несчастный случай, несмотря на все мыслимые меры предосторожности.
   — Хм! — Несколько мгновений Рейвен переваривал услышанное, затем сказал: — Есть тут один дефективный. Венерианин, зовут его Кэйдер. Он возглавляет торговую компанию «Утренняя звезда». Я собираюсь за него взяться.
   — Что-нибудь о нем узнали?
   — Только то, что на Земле он занимается не одной лишь торговлей. Мой осведомитель считает, что Кэйдер — крупная шишка на этом участке сражения.
   — Кэйдер, — повторил Джеферсон, делая пометку в блокноте. — Я подключу разведку. Даже если легально он — землянин, по их досье он должен быть уроженцем Венеры. — Он кончил записывать и поднял голову. — Хорошо. Если понадобится, можете воспользоваться этим вертолетом. Еще что-нибудь нужно?
   — Небольшой астероид в личную собственность.
   — Когда мы завладеем сотней астероидов, я зарезервирую один для вас, — пообещал Джеферсон без тени улыбки. — Такими темпами, как сейчас, он будет готов для заселения лет через сто после вашей смерти. — Его рука протянулась вперед, и экран погас.
   Некоторое время Рейвен сидел, не думая ни о чем, уставившись в пространство перед собой. Легкая улыбка блуждала по его лицу. Через сто лет после вашей смерти, сказал Джеферсон. В этой дате нет никакого смысла. Она не существует. К некоторым не прилетает черный ангел смерти; некоторые не могут погибнуть от человеческих рук…
   — Человеческих, Дэвид, — мысленно вмешалась Лина из дома. — Помни это. Всегда помни.
   — Это невозможно забыть, — ответил он.
   — Не знаю. Прошу тебя… Не забывай.
   — Что ж, нас ведь здесь двое. Если я на время отвлекусь от нашего главного дела, остаешься ты.
   Лина не ответила — никак не могла найти веский аргумент. Она добровольно делила с ним общие функции, отвечала и за результат. Об этом следовало помнить всегда.
   Лина не боялась ни человека, ни зверя, ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Лишь одно страшило ее — одиночество, пугающее, беспросветное одиночество на всем белом свете.
   Выбравшись из тесной кабины, Рейвен размял затекшие ноги и выбросил из головы мысли о Лине. Она просто не хочет понять, какие силы таятся в высшем разуме, столь же могущественном, как и ее собственный. Когда подошли ожидавшие его четверо, он сказал пилоту.
   — Доставьте меня по этому адресу. Нужно попасть туда сразу после захода солнца.

Глава пятая

   Кэйдер прилетел домой, когда сумерки уже начали сгущаться. Он оставил свой спортивный антиграв на задней площадке и проследил, как два человека вкатывают его в ангар. Задвинув дверь, все трое направились к черному ходу.
   — Опять задержался, — бросил Кэйдер. — Фараоны сегодня как с цепи сорвались. Кишат повсюду. Меня останавливали три раза. «Разрешите взглянуть на вашу лицензию? Разрешите взглянуть на ваши летные права? Разрешите взглянуть на ваш воздушный сертификат?» — Он фыркнул. — Хорошо еще, что не попросили предъявить родимые пятна на заднице!
   — Наверное, что-то случилось — осмелился предположить один из слуг. — Хотя по спектровизору ничего необычного не было.
   — Редко когда бывает, — заметил второй. — Три недели прошло, а они все еще думают, что тот рейд…
   — Тихо! — Кэйдер больно толкнул его локтем. — Сколько раз я должен повторять, чтобы вы помалкивали?
   На ступеньках он остановился и оглядел небосвод, словно надеясь поймать алмазный блеск того бриллианта, который он так редко видел. Увы, он хорошо знал, что Венера не появится над горизонтом до раннего утра. С противоположной стороны, ближе к зениту, блеснул красноватый свет. Кэйдер скользнул туда взглядом. Союзник, но и только. Кэйдер всегда считал, что Марс заселен оппортунистами и просто примкнул к Венерианскому движению.
   Отперев дверь, он вошел в дом и протянул руки к термопластине, чтобы согреться.
   — Что на ужин?
   — Венерианский гусь с жареным миндалем и…
   Зазвенел дверной колокольчик. Кэйдер метнул пронзительный взгляд на более рослого из двоих.
   — Кто это?
   Тот мысленно проник за дверь, вернулся назад:
   — Парень по имени Дэвид Рейвен.
   Кэйдер так и сел, где стоял.
   — Быть не может…
   — Именно так он ответил мысленно.
   — Что он еще сказал?
   — Ничего. Только то, что его зовут Дэвид Рейвен. Насчет остального — молчок.
   — Задержи его немного, потом впусти.
   Подойдя к своему огромному столу, Кэйдер поспешно выдвинул ящик и достал маленький узорчатый сундучок из венерианского болотного дерева.
   Он откинул крышку. Внутри находилась толстая пачка фиолетовых листьев, переложенная высушенными цветами, по форме напоминавшими гвозди. Пачка была посыпана чем-то, похожим на обычную соль. Кэйдер издал тихое щебетание. Крошечные блестящие крупинки внезапно задвигались, закружились.
   — Он знает, что вы заставляете его ждать, и знает, по какой причине, — сообщил высокий. С плохо скрытой тревогой он неотрывно смотрел на сундучок. — Он знает, что вы делаете и что у вас на уме. Он может выхватывать все ваши мысли прямо у вас из головы.
   — Пусть. На что они ему? — Кэйдер подвинул сундучок поближе к креслу для гостей. Несколько светящихся крупинок поднялись в воздух и закружились в танце. — Ты слишком волнуешься, Сантил. Вы, телепаты, все одинаковы: помешались на вами же придуманной опасности открытых мыслей. — Сложив губы, он снова издал тихий щебечущий звук. Еще несколько живых крупинок поднялись и закружились в хороводе. — Пусть войдет.
   Сантил и его товарищ были рады поскорее убраться. Когда Кэйдер начинал играть со своими шкатулками, они предпочитали находиться подальше от этого места. Мысли о венерианском гусе с жареным миндалем пришлось на время оставить.
   Их отношение льстило Кэйдеру. Превосходство над пешками — приятная вещь, но подняться выше людей, несомненно наделенных собственными талантами, — это подлинное могущество. Его самодовольный взор медленно скользил по комнате, переходя от сундучка к ларцу, оттуда к экзотической вазе, затем к лакированным шкатулкам, одни из которых были открыты, другие закрыты, и он не беспокоился, что кто-то сейчас читает его мысли. Маленькая зеленая паукообразная тварь шевельнулась во сне в его правом кармане. Он был единственным человеком на Земле, обладавшим безжалостной, отважной, почти непобедимой армией, готовой выступить по мановению его руки.
   Профессиональная улыбка предлагающего товар торговца расплылась по его грубому лицу, когда вошел Рейвен. Кэйдер указал на кресло, молча оценивая черные блестящие волосы, широкие плечи, узкие бедра. Хоть на обложку журнала, подумал он. Вот только глаза… они как будто отливают серебром. Ему очень не понравилась эта деталь. Что-то было в этих глазах. Слишком далеко видят, слишком пронизывают.
   — Так оно и есть, — без всякого выражения произнес Рейвен. — Очень даже.
   Ничуть не смутившись, Кэйдер парировал:
   — Как видите, я совершенно спокоен! Вы не поверите, сколько этих самых щупачей мозгов постоянно вертится вокруг. Иной раз я пошутить не могу без того, чтобы человек десять не расхохотались раньше, чем я успеваю открыть рот. — Он удостоил Рейвена еще одним быстрым оценивающим взглядом. — Я вас ждал.
   — А я оказался так любезен, что явился сам. Почему вы меня ждали?
   — Хотел понять, что в вас особенного. — Охотнее всего Кэйдер уклонился бы от прямого ответа; но, по его же собственным словам, он привык к телепатам. Когда твой мозг вещает на весь мир, словно диктор в воскресной передаче новостей, единственное, что остается, — согласиться, что ничего особенного не происходит. — Меня настойчиво убеждают удостовериться, что вы — исключительная личность.
   — Кто убеждает? — спросил Рейвен, подавшись вперед.
   Кэйдер скрипуче рассмеялся:
   — Вы хотите узнать то, что можете сами прочитать у меня в мозгу?
   — В вашем мозгу этого нет. Очевидно, всякий раз в целях безопасности гипнотизеры стирают информацию. Но это бесполезно. Можно стереть отпечаток, но не его след в подсознании.
   — Для специалиста экстра-класса вы не очень-то сообразительны, — съязвил Кэйдер, никогда не упускавший случая приуменьшить достоинства телепатов. — То, что может сделать один гипнотизер, в состоянии отменить другой, более сильный. Когда мне нужно выкинуть из головы что-то важное, я нахожу более эффективные способы.
   — Например?
   — Например, вообще это туда не засовываю.
   — Хотите сказать, что получаете информацию от неизвестного источника?
   — Конечно. Я просил, чтобы это держалось от меня в секрете. То, чего я не знаю, я не расскажу, и никто не вытянет это из меня против моей воли. Как известно, нельзя поймать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет.
   — Похвальная предусмотрительность! — одобрил Рейвен, странно обрадовавшись. Он поймал что-то в воздухе, раздавил, затем повторил еще раз.
   — Прекратите это! — повысил голос Кэйдер, обнаруживая явное недовольство.
   — Почему?
   — Эти болотные мошки — моя собственность.
   — Но это не дает им права зудеть у меня над ухом, вы не находите? — Рейвен опять хлопнул в ладоши, уничтожив пару еле видимых существ. Остальные вились рядом легким облачком пыли. — Кроме того, их гораздо больше там, откуда они родом.
   С потемневшим лицом Кэйдер встал и жестким угрожающим тоном произнес:
   — Эти мошки могут причинить человеку массу неприятностей. От их укусов ноги распухают так, что становятся толще туловища. Опухоль распространяется вверх, и человек превращается в огромный слоноподобный пузырь, совершенно неспособный двигаться. Наконец, опухоль достигает сердца, и жертва погибает в мучениях. Но и смерть не останавливает процесса. Он продолжается, шея становится вдвое шире головы, а сама голова превращается в жуткий пузырь с волосами, торчащими поодиночке из раздувшегося скальпа. К этому времени глазные яблоки проваливаются на четыре, а то и на шесть дюймов. — Он замолчал, наслаждаясь красочностью своего описания, потом закончил: — Жертва этих мошек превращается в столь омерзительный труп, подобного которому не сыскать в Солнечной системе.
   — Впечатляет, — холодно и бесстрастно прокомментировал Рейвен. — Весьма грустно сознавать, что вряд ли я привлеку их внимание.
   — С чего вы это взяли? — насупил брови Кэйдер.
   — О, по нескольким причинам. Например, какую информацию собираетесь вы от меня получить, когда я так распухну и погибну?
   — Никакой. Но мне она и не нужна.
   — Простительная ошибка с вашей стороны, мой друг. Вы были бы удивлены, узнав, как много жизненно важной информации вы потеряете с моей смертью. Причем потеряете безвозвратно.
   — Что вы имеете в виду?
   — Оставим, — отмахнулся Рейвен. — Предположим, я распух и погиб. Вы задумывались о последствиях такого эксперимента? Никто, кроме венерианского насекомоязычного мутанта, не может организовать такого конца. Насколько мне известно, на Земле вы единственный такой виртуоз.
   — Да, — с оттенком гордости подтвердил Кэйдер.
   — Это сужает круг подозреваемых, правда? Земная разведка взглянет на труп и тут же наставит указующий перст прямо на вас. Они называют такие вещи убийством. Обычно тут за это наказывают.
   Рассматривая облачко пыли, Кэйдер многозначительно произнес:
   — Если разведка обнаружит тело. А если нет?
   — Тело будет, я позабочусь… Даже если вы разрежете труп на кусочки.
   — Это вы-то позаботитесь? Мы говорим о вашем трупе, а не о моем.
   — О том, который ни ваш, ни мой.
   — Бред какой-то, — заметил Кэйдер, ощутив неприятный холодок в затылке. — Так не бывает. — Наклонившись, он нажал кнопку в столе, украдкой наблюдая за Рейвеном, как следят за лунатиком.
   Сантил открыл дверь и осторожно переступил порог. Он сделал это с видимой неохотой, явно только подчиняясь приказу.
   — Ты что-нибудь слышал? — осведомился Кэйдер.
   — Нет.
   — Пытался?
   — Бесполезно. Я слышу только ваши мысли. Он может говорить и думать, но мозг его для меня недоступен. Это выше моих возможностей, и это выше возможностей любого телепата, которого я знаю.
   — Хорошо. Можешь идти. — Кэйдер подождал, пока дверь закрылась. — Итак, вы новый тип щупателя мозгов, разновидность бронированного телепата. Тот, кто может разнюхивать, не подвергаясь обыску сам. Это подтверждает рассказ Грейсона.
   — Грейсона? — как эхо, повторил Рейвен. Он пожал плечами. — Он знает только половину, можно сказать, почти ничего.
   — Вы тоже!
   — Верно. Мне надо узнать многое. — Рейвен с озабоченным видом качнулся взад-вперед в кресле, затем неожиданно спросил: — Например, кто организовал взрыв у Бакстера?
   — А?
   — Этим утром взлетел на воздух завод. Ужасная катастрофа.
   — Ну а я-то тут при чем?
   — Ни при чем, — ответил Рейвен, сразу поскучнев.
   Было от чего разочароваться. Целый вихрь мыслей в считанные мгновения пронесся в мозгу Кэйдера, и Рейвен уловил их все до единой.
   «Мощный взрыв у Бакстера? Какое это имеет отношение ко мне? К чему он клонит? Конечно, здорово было бы разворошить эту гигантскую свалку утиля, но мы до этого еще не доросли. Хотел бы я знать, не начали ли большие шишки там, дома, организовывать серьезные дела, не советуясь со мной? Нет, не станут они этого делать. Кроме того, нет нужды дублировать организации и секретить их друг от друга.
   Но он подозревает, что я об этом что-то знаю. Почему? Шел, шел по ложному следу — и пришел? А может быть, наши дорогие, но нетерпеливые друзья-марсиане начали обделывать свои собственные делишки, да так, чтобы всю вину свалить на нас? Я бы не стал сбрасывать их со счетов. Я не слишком-то доверяю марсианам».
   Вереницу мыслей прервало замечание Рейвена:
   — Сомневаюсь, доверяете ли вы кому-нибудь или чему-нибудь, кроме своих клопов. — Он скосил глаза на все еще вьющееся рядом облачко, а затем его взгляд заскользил по комнате, изучая ящички, шкатулки, вазы, сундучки, оценивая мощь их содержимого. — Но в один прекрасный день даже они вас не уберегут. Потому что клопы всегда остаются клопами.
   — Насекомые — это сила, не забывайте! — прорычал Кэйдер. Он не помнил себя от гнева. — Вы прочли все мои мысли. Я не могу их скрывать. Теперь вы знаете, что эта история с Бакстером не имеет ко мне никакого отношения. Я в этом деле не замешан!
   — Охотно допускаю. Я даже уверен, что ни один гипнотизер не протер тряпкой вашу мозговую доску, иначе вы не были бы так возмущены и откровенны. — Рейвен задумчиво потрогал мочку уха. — Час назад я держал бы пари, что это ваша работа. Выходит, проиграл. Благодарю за экономию моих денег.
   — Вам они еще пригодятся. Кстати, сколько вы заплатили Стину?
   — Ничего.
   — И вы думаете, я этому поверю?
   — Как и у всех людей, у Стина есть свой предел, — заметил Рейвен. — Рано или поздно человеку приходится примириться с тем, что он не может больше терпеть. И он либо выходит из игры, пока дела еще не совсем плохи, либо стойко держится, пока не сломается. Стина можно вычеркнуть из списка бойцов.
   — В свое время с ним разберутся, — с угрозой в голосе пообещал Кэйдер. — А что вы сделали с Халлером?
   — Да ничего почти. Беда в том, что ваш Халлер чересчур горяч и нетерпелив. Он хотел слишком много узнать сразу, и потому умрет, и очень скоро.
   — Мне сказали, что его мозг… — голос Кэйдера упал, затем снова вознесся на высокой ноте: — Вы сказали — умрет?
   — Да, — Рейвен разглядывал его с холодным удовольствием. — А что тут странного? Рано или поздно мы все умрем. Когда-нибудь умрете и вы. Кстати, всего пару минут назад вы сами откровенно наслаждались тем, как буду выглядеть я после того, как надо мной поработают ваши клопы.
   — Я могу насладиться этим зрелищем прямо сейчас, — парировал Кэйдер. Кровь ударила ему в голову, тонкие подвижные губы сложились для подачи сигнала.
   На столе громко зазвонил телефон, словно протестуя против того, что было у Кэйдера на уме. Мгновение Кэйдер глядел на аппарат так, как будто впервые его увидел. Затем схватил трубку.
   — Ну?
   На протяжении разговора он несколько раз менялся в лице, но наконец бросил трубку, откинулся в кресле и вытер лоб ладонью.
   — Халлер.
   Рейвен равнодушно пожал плечами.
   — Они сказали, — продолжал Кэйдер, — что он бредил. Нес какую-то ахинею про мотыльков с горящими глазами, летящих во тьме. Потом умолк, и это был конец.
   — У него была семья?
   — Нет.
   — Ну, тогда ничего страшного. Этого следовало ожидать. Просто он был нетерпелив. Я вам так и сказал.
   — Что все это значит?
   — Не важно. Еще не время. Вы пока не в том возрасте, чтобы вас это касалось. — Рейвен поднялся и навис над Кэйдером. Правой рукой он пренебрежительно отмахнул облачко перед собой. — Хотя скажу: окажись вы на месте Халлера, вы были бы только счастливы!
   — Как же! Держите карман шире!
   — А я повторяю, что были бы!
   Кэйдер наставил на него палец.
   — Ну ладно, мы встретились. Подурачились, пощупали друг друга, но ничего не добились. По крайней мере, вы от меня не добились ничего. Я же о вас узнал все, что хотел, а именно: ваши сверхъестественные способности сильно смахивают на мыльный пузырь. Выход — там.
   — Думайте что угодно, — Рейвен вызывающе улыбнулся. — Ведь я тоже вытянул из вас, что хотел, — личину предателя. Жаль, что вы непричастны к делу Бакстера, но уж разведка вами займется, обещаю.
   — Ба! — Положив ладонь на стол, Кэйдер издал приглашающее чириканье. Кружащиеся крупинки опустились, покрыв его пальцы. — Земная разведка! Верно, они месяцами кружат вокруг меня. Я так привык к их компании, что когда они вдруг пропадают, чувствую себя не в своей тарелке. Но пусть они сначала раздобудут хорошего гипнотизера, иначе им ни за что не залезть в мой мозг. — Постучав рукой по сундучку, он смотрел, как мошки посыпались внутрь, словно порошок. — Только чтобы вы поняли, как мало это меня волнует, я, пожалуй, скажу вам, что — да, им есть за что меня прихватить. Пустое дело! Я — землянин, участвую в законном бизнесе, и против меня нет никаких улик.
   — Пока нет, — подчеркнул Рейвен, идя к двери. — Только не забудьте о тех мотыльках с горящими глазами, о которых твердил Халлер. Вас, как насекомоязычного, они должны особенно интересовать, и смешного тут мало. — Он вышел и уже из-за порога как бы между прочим обронил: — Кстати, было весьма любопытно поковыряться в вашем подсознании.
   — Что?! — Кэйдер уронил сундучок с мошками.
   — Вы тут не виноваты, и ваш гипнотизер тоже. Всякий раз, когда вы покидаете базу, парень добросовестно стирает информацию из вашего мозга. Он хороший специалист, следов после него не остается. — Дверь захлопнулась, и щелчок замка прозвучал одновременно с концом заключительной реплики: — Но в мозгу вашего приятеля Сантила картинка просто изумительная.
   Сунув дрожащую руку под стол, Кэйдер вытащил микрофон. Голос его хрипел, на лбу вздулись вены.
   — Живо на ноги! Поднимите всех: вот-вот возможна облава. Немедленно задействовать план-прикрытие. Начать подготовку к эвакуации! — Он сердито уставился прямо на дверь, зная наверняка, что Рейвен находится неподалеку и в состоянии уловить каждое слово. — Только что отсюда вышел Дэвид Рейвен. Не упускайте его из виду. Любым способом выведите его из игры. Повторяю — возьмите Рейвена любой ценой!
   Дверь открылась, и вошел Сантил.
   — Послушайте, шеф, он застал меня врасплох… Я просто…
   — Идиот! — грянул Кэйдер, рассвирепев от одного вида подчиненного. — Вы, телепаты, воображаете, что вы — лучшие творения природы. Тьфу! Слава богу, я не из ваших! Из всех мыслящих олухов вы находитесь на последней ступени!
   — Он был глух! — вспыхнув, возразил Сантил. — Да, я родился телепатом и воспитывался как телепат, и когда я встречаю подобного человека, я исхожу из того, что он действительно глух, как пень. Откуда мне было знать, что этот парень может читать мысли, хотя ментально он мертвее дохлой собаки?! Я просто забыл об осторожности, и какая-то мысль у меня могла выскользнуть случайно. Он поймал ее, и я даже понять не успел, что он это сделал, пока он не сказал об этом вслух.
   — Ты забыл, — язвительно поддакнул Кэйдер. — Вы всегда ссылаетесь на свою забывчивость. Это самое любимое ваше словечко «забыл»! — Лицо его потемнело, взгляд упал на большой покрытый сеткой шкаф в углу. — Если бы эти лесные шершни умели распознавать людей, я послал бы их ему вдогонку. И как бы далеко он ни ушел — они догонят его и обглодают до костей, и он даже пикнуть не успеет.
   Стараясь не смотреть на шкаф, Сантил промолчал.
   — Ну, ты говоришь, у тебя есть мозг, или то, что им называется, — язвительным тоном продолжал Кэйдер. — Ну, давай, включай же его! Скажи мне, где сейчас Рейвен.
   — Не могу. Я уже говорил, он глух и нем.
   — Да, — сказал Кэйдер. — По сравнению с тобой каменная стена — эталон чувствительности. — Он снял трубку телефона, набрал номер, немного подождал. — Дин? Необходима срочная спецсвязь. Да, с человеком, которого мы не знаем. Если он позвонит сам, скажите ему, что Рейвен засек нашу базу. Я хочу, чтобы он использовал свое влияние на то, чтобы отсрочить облаву или как-то ослабить удар. — Кэйдер положил трубку и сердито пощипал нижнюю губу.
   — Рейвен еще в пределах досягаемости. Десять против одного, что он вас слышал, — заметил Сантил.
   — Ну и что из того? Ведь мы сами не знаем, с кем говорим.
   Коротко просигналил телефон.
   — Это Мюррей, — известил голос на другом конце. — Вы просили меня раскопать материал об этом Рейвене.
   — Что там у вас?
   — Не так уж много. Между прочим, земляне просто с ума сходят, обшаривая планету. Версии у них одна нелепей другой!
   — Потрудитесь не строить своих собственных! — отрезал Кэйдер. — Герати, Джеферсон и другие отнюдь не дураки, хоть и скованы по рукам и ногам. Выкладывайте, что у вас есть, а о том, что надо делать, предоставьте судить мне.
   — Его отец был пилотом на трассе Земля — Марс; исключительно сильный телепат, потомок четырех поколений активных телепатов. Предки, вступая в браки, не допускали перемешивания способностей. Так было до тех пор, пока он не встретил мать Рейвена.
   — Дальше.
   — Она была радиосенсом, ее предки — тоже, правда, там затесался еще и суперсоник. Согласно теории Хартмана, ребенок должен наследовать только доминирующий талант. Вряд ли возможно, что отпрыск — я имею в виду Рейвена — смог стать телепатически восприимчивым в таком широком диапазоне.
   — И тем не менее этот урод может доить других, сам оставаясь запертым.
   — Об этом я не знал, — уклончиво ответил Мюррей. — Я не профессиональный генетик. Я лишь повторяю Хартмана.
   — Не важно. Давайте остальное.
   — Рейвен отчасти пошел по стопам отца. Он получил права пилота Марсианских трасс и сдал экзамен на капитана космического корабля. Это все, чего он добился. Получив диплом, он, однако, в космосе не работал и никогда не водил корабль к Марсу. По-видимому, он только и делал, что бесцельно слонялся вокруг космического центра, пока его не подцепил Джеферсон.
   — Хм! Странно! — От умственного усилия брови Кэйдера сдвинулись. — Есть этому какое-нибудь объяснение?
   — Может быть, он чувствовал, что летать на Марс ему не позволяет здоровье, — предположил Мюррей, — С тех пор как чуть не погиб.
   — Что? — Чувствуя, как встали дыбом волосы на затылке, Кэйдер потребовал: — Повторите!
   — Десять лет назад он находился на космодроме в тот момент, когда старая калоша «Римфайер» взорвался словно бомба. Пострадала башня управления, несколько человек погибло. Помните?
   — Да, видел по спектровизору.
   — Среди раненых был и Рейвен. Его фактически можно было причислить к покойникам, но какой-то мальчишка-доктор решил, что еще не все потеряно. И он таки вернул Рейвена с того света. Это было самое настоящее воскрешение из мертвых. Мюррей замолчал, затем добавил: — Наверное, именно с тех пор он стал человеком без нервов.
   — Больше ничего?
   — Это все.
   Положив трубку, Кэйдер откинулся в кресле, глядя на Сантила.
   — «Стал человеком без нервов». Вздор! У него их и не было никогда.
   — А кто спорит? — заметил Сантил.
   — Заткнись и дай подумать. — Паукообразная тварь выползла из кармана Кэйдера, огляделась по сторонам. Пересадив ее на стол, Кэйдер позволил ей поиграть с его пальцем.
   — У Рейвена какое-то неестественное, нечеловеческое восприятие смерти. Он предсказал, что Халлер отправится к праотцам за десять минут до того, как это произошло. И все потому, что один псих всегда узнает другого.
   — Может, вы и правы.
   — Значит, его чудесное избавление оставило в его голове некий странный след. Он считает смерть достойной презрения, а не страха, потому что уже не поддался ей один раз. И он стремится доказать, что может проделать так снова и снова. — Кэйдер перевел взгляд с паука на Сантила. — Он слишком легко относится к смерти, он играет своей жизнью. Понимаешь, что это значит?
   — Что? — с трудом спросил Сантил.
   — Неограниченную, безрассудную, исключительную отвагу. Он не просто средний телепат с мироощущением религиозного фанатика. Привкус смерти убил в нем ее страх. Десятилетней давности приключение постоянно будоражит его фантазию. Это делает его совершенно непредсказуемым. Джеферсон выбрал точно — высококлассный эксперт, который не думает о том, стоит или не стоит вмешиваться в чужие дела… И он не побоялся сделать это здесь.
   — И все-таки я ожидал от него большего, — решился вставить Сантил.
   — Я тоже. Это доказывает только то, что чем дальше распространяется слух, тем больше он искажается. И у меня есть ключик к этому Рейвену. Мы дадим ему веревку, и он повесится сам.
   — Вы думаете?.. — Вот именно. В западню всегда попадают самые твердолобые и агрессивные. — Он пощекотал паукообразную тварь под брюшком. — Рейвен из той же породы. Мы просто подождем, когда он сам провалится в яму.
   Внутри стола раздались позывные. Выдвинув ящик, Кэйдер извлек оттуда миниатюрный телефон.
   — Кэйдер.
   — Это Ардерн. Облава началась.
   — Как проходит?
   — Ха! Смех, да и только! Гипнотизеры взвешивают и сортируют древесные орешки, микроинженеры собирают дамские часики, телекинетики печатают новости с Венеры, все трудятся, как прилежные школьники. Короче, кругом радостно, мирно и невинно.
   — Обнуление сделано вовремя?
   — В основном да. Оставалось только шестеро. Когда ворвались полицейские, мы выпустили их через тайный выход.
   — Хорошо, — с удовлетворением произнес Кэйдер.
   — Это не все. Вы давали срочный запрос насчет малого по имени Дэвид Рейвен? Так вот, мы его засекли.
   Кэйдер глотнул воздуха, издав тихое шипение, которое заставило паука отскочить. Он успокоил насекомое, погладив пальцем.
   — Как вы его нашли?
   — Нам даже трудиться не пришлось. Образно говоря, он сам забрался в клетку, сам запер дверь, сам повесил карточку с фамилией на решетку, да еще позвал нас прийти посмотреть. — Ардерн довольно засмеялся. — Он сам зашил себя в мешок и поручил нашим заботам.
   — Не так-то я прост, чтобы верить в сказки. Что-то здесь не так. Проверю сам. Ждите меня через десять минут.
   Спрятав телефон и заперев ящик, он сосредоточенно уставился в стол, не обращая внимания на Сантила и паука. Он никак не мог понять, что его гложет. И по какой-то иной, столь же неуловимой причине, его мысли все время возвращались к словам Рейвена о мотыльках, летящих в темноте с горящими глазами.
   Яркие, светящиеся, порхающие в безбрежной тьме — мотыльки…

Глава шестая

   Через семь минут Кэйдер стоял возле ничем не примечательного дома, служившего терминалом подземной базы, ее тайным выходом. Именно этим путем благополучно ушли от облавы, предпринятой Земной разведкой, те несколько беглецов, которым не успели стереть память.
   Его поджидал маленький худой человечек с пожелтевшим от венерианской болотной лихорадки лицом. Это был мутант второго типа, левитатор, с сильной хромотой, которую он заполучил еще в юности, когда однажды переборщил с высотой и свалился, истощив свою мыслительную силу. Это был Ардерн.
   — Ну? — выжидательно оглядев комнату, спросил Кэйдер.
   — Рейвен на борту «Фантома», — ответил Ардерн.
   Со своей обычной легкостью Кэйдер начал закипать гневом.
   — Так что за вздор вы несли о птичке в клетке и карточке на решетке?!
   — «Фантом» — венерианский корабль, и он готовится стартовать домой, — не смутился Ардерн.
   — А экипажи на всех космических кораблях состоят из землян!
   — Ну и что? Ни он, ни они не станут вытворять никаких фокусов в космосе. А сесть они должны. Вот тогда-то этот Рейвен окажется на нашей собственной планете, среди миллионов наших людей, под контролем наших властей. Чего еще остается желать?
   — Предпочитаю, чтобы он имел дело со мной. — Подойдя к окну, Кэйдер вперил взор в темноту, где цепочка зеленых огней обозначала космопорт, на взлетном поле которого покоился сейчас «Фантом».
   Прихрамывая, Ардерн подошел ближе.
   — Я стоял у трапа, когда этот парень выскочил из вертолета с таким видом, будто жить ему осталось секунд десять. Он назвался Дэвидом Рейвеном и потребовал каюту. Я сразу же сказал себе: «Ба, этого-то парня Кэйдер и домогается!» И только я это подумал, как он повернулся, оскалился на меня, как аллигатор на пловца, и сказал: «Ты абсолютно прав, дружок!» — Ардерн пожал плечами и закончил: — Ну, я сразу к телефону, звонить вам.
   — Наглости у него хватит на десятерых, это верно, — нахмурился Кэйдер. — Может, он воображает, что неуязвим? — В нерешительности он быстро заходил взад-вперед. — Я мог бы забросить на этот корабль ящик с насекомыми, но что толку? Мои маленькие солдаты не отличат одного человека от другого, пока им не подскажешь.
   — В любом случае, вы уже не успеете, — сказал Ардерн. — «Фантом» стартует через пять минут.
   — Есть на борту кто-нибудь, кого мы знаем?
   — Полный список пассажиров не достать — поздно. Корабль берет триста человек, не считая экипажа. Часть пассажиров — земляне. Остальные — простые венериане и марсиане, торговцы. Ничто, кроме бизнеса, их не интересует. — Ардерн на минуту задумался. — Жаль, что мы не можем просмотреть список и отобрать пару-другую подающих надежды парней. Единственные, кого я знаю, это двенадцать наших, летят домой в отпуск.
   — Какого они типа?
   — Десять микроинженеров и два телекинетика.
   — Просто идеальная комбинация для того, чтобы послать зонд величиной с булавочную головку через замочную скважину и прихватить его в постели тепленьким, — саркастически произнес Кэйдер. — Вот только незадача — он прочтет любое их намерение в тот самый миг, когда оно возникнет. И он всегда будет опережать их на двадцать шагов.
   — Должен же он спать, — заметил Ардерн.
   — Откуда мы знаем? Ноктоптики вообще не спят, и он, может быть, тоже.
   — Но ведь есть радио! Пусть эти двенадцать свяжутся с телепатом на Венере. Тогда они смогут рассчитывать на его помощь.
   — Бесполезно, — с издевкой усмехнулся Кэйдер. — Рейвен умеет заставлять свой мозг онеметь как камень. Если телепат прозондирует его сквозь дверь каюты и ничего не воспримет, то как он определит, бодрствует Рейвен или спит? И как он определит, заметил тот или нет его зондаж?
   — Пожалуй, никак, — нахмурившись, согласился Ардерн.
   — Некоторые мутации вызывают у меня колики. — Внимание Кэйдера вернулось к далеким огням. — Иногда меня просто воротит от изобилия наших так называемых высших способностей. То ли дело — насекомые. У насекомого никто не прочтет мысли. Никто его не загипнотизирует. Насекомые подчиняются только тем, кого они любят. И этого вполне достаточно.
   — Я раз видел, как один пиротик сжег тысячу насекомых.
   — Говоришь, сжег? А что было потом?
   — Налетели еще десять тысяч и сожрали его.
   — То-то же! — удовлетворенно произнес Кэйдер. — Насекомых вам не победить! — Он продолжал расхаживать взад-вперед, иногда останавливаясь и бросая недовольный взгляд на огни, затем сказал: — Ничего не остается, кроме как переложить ответственность на Других.
   — Как это? — спросил Ардерн.
   — Пусть им займутся там. Если целая планета не сумеет справиться с одним дефективным, то мы сейчас тем более можем отступить.
   — То же самое я говорил вам с самого начала. Он сам забрался в клетку. — Может, да, а может, и нет. Я сижу на его планете, но ведь не в клетке же?
   Далекие огни внезапно исчезли, поглощенные яркой вспышкой белого пламени. Пламя поползло вверх, все быстрее и быстрее, и наконец, проткнуло небеса. Чуть позже с высоты донесся глухой рокот, от которого задребезжали оконные стекла, и вновь вокруг сгустилась темнота и зажглись зеленые огоньки, казавшиеся теперь гораздо тусклее, чем раньше.
   Ардерн озабоченно скривил свое желтое лицо.
   — Мне пришлось отойти от трапа к телефону…
   — Ну и что?
   — Хорошо бы убедиться, что он в самом деле на корабле. У него была уйма времени его покинуть. Заказ каюты вполне может оказаться отвлекающим маневром, и мы идем по ложному следу.
   — Может. — Кэйдер помрачнел. — С него станется, он способен и не на такие штучки. Действительно, лучше проверить. Легавые уже убрались с базы?
   — Сейчас узнаю. — Ардерн щелкнул крохотным вы ключателем в стене и заговорил в микрофон над ним. — Эти ребята из разведки все еще у вас?
   — Только что ушли.
   — Прекрасно, Филби. Я сопровождаю Кэйдера…
   — Не знаю, что здесь прекрасного, — прервал Филби. — Они забрали восемь наших парней.
   — Восемь? Какого черта?
   — Для дальнейшего допроса.
   — Они обнулены как положено? — вмешался Кэйдер.
   — Можете быть уверены.
   — Тогда чего бояться? Нуль есть нуль. Хватит об этом.
   Выключив связь, Ардерн проговорил:
   — До сих пор они не забирали наших людей на допросы. Мне это очень не нравится. Как бы они не придумали способ снимать мысленную блокировку.
   — Тогда почему они не сцапали всю компанию и нас в том числе? — Кэйдер пренебрежительно отмахнулся. — Этот номер должен продемонстрировать, что они честно отрабатывают свой хлеб. Пошли, нужно срочно связаться с «Фантомом».

   Засветился большой приемный экран, и на нем возник смуглый человек с ларингофоном на шее. Оператор «Фантома».
   — Живо, Ардерн, список наших людей! — Кэйдер схватил лист и приготовился заговорить, но оператор опередил его.
   — Простите, ваше имя?
   — Артур Кэйдер. Я хочу поговорить с…
   — Кэйдер? — переспросил оператор. Внезапно лицо его расплылось, по нему пробежали длинные полосы, и экран затуманился сеткой помех. Наконец картинка восстановилась. — С вами хочет поговорить один из наших пассажиров. Он ждал вашего звонка.
   — Ха! — прокомментировал Ардерн, слегка подтолкнув Кэйдера. — Кто-то из наших его засек.
   Прежде чем Кэйдер успел ответить, оператор что-то переключил на пульте. Его лицо исчезло и появилось другое. Это было лицо Рейвена.
   — Вы, кажется, успели меня полюбить, повелитель вошек? — осведомился он.
   — Вы! — Кэйдер сердито уставился на экран.
   — Собственной персоной. Я ждал вашего звонка раньше, пока корабль еще не стартовал, но вы неповоротливы. — Он укоризненно покачал головой. — Как видите, я и впрямь на борту.
   — Вы еще об этом пожалеете, — пообещал Кэйдер.. — Когда прибуду на место? О, конечно, ведь вы первым делом сообщите обо мне своим. Не могу не отметить, что для меня это большая честь.
   — Не честь, а твой конец, — с откровенной угрозой сказал Кэйдер.
   — Это мы еще посмотрим. Лучше жить в радости, чем умирать в горести.
   — За первым последует второе, нравится тебе это или нет.
   — Сомневаюсь, клопик, ибо…
   — Не смей меня так называть! — побагровев, выкрикнул Кэйдер.
   — Нервы, нервы! — пожурил Рейвен. — Если бы вы умели убивать взглядом, я сейчас свалился бы замертво.
   — Все равно ты сдохнешь! — рявкнул Кэйдер, совершенно выйдя из себя. — Недолго осталось ждать. Уж об этом-то я позабочусь! Считай, что ты покойник!
   — Очень мило. Публичная исповедь облегчает душу. — Рейвен оценивающе оглядел Кэйдера и добавил: — Советую привести свои дела в порядок, да поживее. Скоро вам может быть не до того.
   С этими словами он отключился, не дав возможности разъяренному Кэйдеру что-либо ответить. Вновь появился оператор.
   — Что-нибудь еще, мистер Кэйдер?
   — Нет, не сейчас. — Щелчком отключив передатчик, Кэйдер повернулся к Ардерну. — Что он имел в виду? Я ничего не понял.
   — Я тоже.
   Некоторое время оба стояли, ощущая смутное беспокойство, пока их размышления не прервал Филби:
   — Вызов от человека, которого мы не знаем, — сказал он, входя.
   Кэйдер взял трубку.
   Голос, незнакомый и в то же время слышимый отнюдь не впервые, проскрежетал:
   — Кэйдер, у меня полно своих забот, чтобы еще брать на себя ненужный риск покрывать безответственных болтунов.
   — Что? — Кэйдер часто-часто заморгал.
   — Произносить такие угрозы по открытой системе связи, которую наверняка прослушивает разведка, — проще уж стать на колени и самому сунуть голову в петлю, — ледяным тоном продолжал голос. — По законам Земли наказание за такие угрозы — от пяти до, семи лет тюрьмы. Они могут привлечь вас к суду, и я не смогу им помешать.
   — Но…
   — Вы невыдержанны, и он этим воспользовался. Кричать такое в эфир! Безмозглый кретин! — Пауза, затем: — Я не буду прикрывать вас, иначе просто выдам себя. У вас остался один выход — быстро исчезнуть. Свои шкатулки и ларцы с живностью — сожгите. Затем ложитесь на дно и ждите, пока мы не переправим вас домой.
   — Как же я все это устрою? — спросил Кэйдер, тут же осознав ненужность вопроса.
   — Это ваши проблемы. Немедленно покиньте Базу — вас не должны там найти. И будьте осторожны, когда отправитесь домой за шкатулками. Там уже может оказаться засада. Если не управитесь за час, все бросайте.
   — Но там моя армия. С ней я бы мог…
   — Ничего вы не можете, — резко оборвал голос. — Потому что у вас нет ни единого шанса. И не возражать! Исчезайте и сидите тихо. Мы попытаемся отправить вас домой, но после того, как утихнет шум.
   — Я могу оспорить обвинение, — начал было оправдываться Кэйдер. — Могу заявить, что это была всего лишь пустая брань.
   — Послушайте, — устало ответил голос. — Разведка спит и видит, как бы вас сцапать. Они месяцами ищут предлога. Сейчас вас ничто не спасет, если только сам Рейвен не скажет, что расценил ваши слова как шутку, а уж этого вы не дождетесь. Выполняйте приказ. Сделайте так, чтобы вас искали долго и не нашли.
   Голос отключился, и Кэйдер с мрачным лицом положил трубку.
   — В чем дело? — спросил Ардерн, взглянув на него.
   — Они хотят упрятать меня на семь лет за решетку.
   — Почему? За что?
   — Угрожал смертью. Этому выродку.
   — Святой Дух! — отшатнулся Ардерн. — Это они запросто, особенно если захотят. — Его лицо исказилось от напряжения, тело слегка вытянулось, ноги оторвались от земли, и он начал медленно подниматься к потолку. — Я ухожу, пока не поздно. Я не знаю вас, вы — меня. — С этими словами он вылетел вон.
   …С безопасного расстояния Кэйдер осмотрел свой дом. Он опоздал — дом уже был «под колпаком». До двух часов ночи он гулял по улицам, неотступно думая о своих шкатулках, дожидающихся в задней комнате. Без них он ничто. Как добраться до них незамеченным? Как, находясь вне зоны оцепления, подать неслышный сигнал?
   Он осторожно крался в темноте сквера, когда из-под арки вышли четверо и загородили ему дорогу. Один из них, телепат, произнес властным тоном:
   — Вы-то нам и нужны, Артур Кэйдер.
   Со щупачом мозгов дискутировать было бесполезно, драться одному с четырьмя — тоже. Угрюмо, но спокойно он пошел с ними, продолжая думать о своих шкатулках и о том, что насекомые — лучше всех.

Глава седьмая

   Под носовой частью корабля толстым желтым одеялом лежали туманы Венеры, когда Рейвен вошел в рубку взглянуть на экраны радаров. Сверкающие зубцы через весь экран обозначали гигантскую горную цепь. Влажные леса покрывали уступы гор, спускаясь к широкому плоскогорью, на котором человечество создало свой плацдарм.
   Корабль начал предпосадочные маневры, и корпус его сотрясла дрожь. Посадка на Венере все еще оставалась непростым делом.
   Далеко внизу, в глубине влажных джунглей, лежали четыре разбитых цилиндра, бывших когда-то космическими кораблями. В настоящий момент единственной целью экипажа «Фантома» было не допустить, чтобы их стало пять.
   Все пассажиры понимали, что наступает критический момент путешествия. Притихли заядлые картежники, умолкли говоруны, протрезвели любители крепких напитков. Глаза пилотов не отрывались от экрана радара, наблюдая, как вырастают каменные челюсти.
   Ровным бесстрастным голосом штурман диктовал:
   — Сорок тысяч футов… Тридцать пять тысяч… Тридцать тысяч…
   Не разделяя общего волнения, Рейвен изучал экран и ждал своего часа. Горы сместились вниз, затем исчезли с экрана. Кто-то с облегчением выдохнул.
   Возник овальный край огромной плоской равнины, испещренной реками, он становился все отчетливей, детальней. Вибрация усилилась.
   — Двадцать тысяч. Девятнадцать тысяч пятьсот.
   Рейвен направился к выходу, провожаемый несколькими удивленными взглядами. Быстро пройдя по проходу, он остановился у внешнего носового шлюза. Наступал благоприятный момент. Экипаж поглощен своим делом; пассажиры озабочены собственной безопасностью.
   Хотя он давно привык к тому, что людям свойствен инстинкт самосохранения, всякий раз, заметив его проявления, он находил это забавным. Люди боялись, не зная, что такое настоящая опасность. Будь они лучше информированы…
   Он открыл автоматическую дверь, вошел в шлюзовую камеру и запер за собой дверь. Подобная акция должна включить сигнал тревоги на командном пункте, и кто-нибудь обязательно явится посмотреть, что за придурок балуется со шлюзом в такой момент. Не важно. Любому члену экипажа понадобится по меньшей мере секунд тридцать, чтобы добраться сюда.
   Небольшой динамик в шлюзовой камере бормотал в унисон со своими собратьями по всему кораблю:
   — Четырнадцать тысяч… Тринадцать тысяч пятьсот…
   Он быстро высвободил запоры внешнего люка и открыл его. Воздух из корабля наружу не вышел, наоборот, в шлюз ворвался воздух Венеры, неся с собой тепло, сырость и сильный запах джунглей.
   Во внутреннюю дверь застучали и забили ногами. Из динамика раздался голос:
   — Эй, вы, там, в четвертом шлюзе! Немедленно закройте внешний люк и откройте внутренний! Предупреждаем, что любые действия в шлюзовой камере лицами, не уполномоченными на это, являются серьезным нарушением, наказываемым…
   Прощально помахав динамику, Рейвен выпрыгнул из корабля. Он нырнул головой в океан плотного влажного воздуха и, крутясь и переворачиваясь, камнем полетел вниз. Через мгновение черный цилиндр «Фантома» мерцал уже высоко вверху, а снизу, стремительно распахивая объятия, надвигался мир джунглей. Если бы кто-нибудь на корабле успел разглядеть его в бинокль, то получил бы богатую пищу для размышлений при виде неуклюже кувыркавшейся фигуры. Обычно только две категории людей выпрыгивали из космических кораблей: самоубийцы и беглые левитаторы. Последние всегда спускались плавно, иначе на что им были их природные способности. Камнем падали только самоубийцы. Только две категории людей выпрыгивали из космических кораблей — и было невозможно представить, что могла найтись третья категория — нелюдей!
   Падение длилось дольше, чем это было бы на Земле, — сказывалось тормозящее действие плотной атмосферы Венеры. К тому моменту, когда Рейвен находился футах в четырехстах над верхушками деревьев, «Фантом» казался крошечным карандашом, почти у самого горизонта. Вряд ли кто-нибудь на его борту мог сейчас за ним уследить, и Рейвен затормозил в воздухе.
   Это действие не имело ничего общего с точно рассчитанным и контролируемым торможением простого левитатора. Рейвен замедлил скорость падения так же естественно, как паук, который вдруг передумал и начал стравливать паутину не так быстро.
   Достигнув верхушек деревьев — на высоте трехсот пятидесяти футов, — он начал спускаться так, как будто его держал невидимый парашют. Словно падающий лист, он миновал огромные ветви, толстые, как стволы земных деревьев, и опустился на грунт.
   Место его посадки находилось примерно в миле от края огромной равнины. Здесь гигантские деревья были тоньше, росли не так густо, а лесные поляны напоминали соборы. Милях в шестидесяти к западу начинались настоящие венерианские джунгли, где обитали кошмарные твари, которые только недавно усвоили, что от человека лучше держаться подальше.
   Возможная встреча с каким-нибудь хищником — их здесь водилась тысяча с лишним видов — не особенно тревожила Рейвена. Не боялся он и более опасных двуногих охотников своей собственной расы. Все это меркло перед грядущей ожесточенной схваткой.
   Те, кто поджидает его в космопорту, конечно, встревожатся. И одурачить их не удастся. Сообщение Кэйдера — а он полагал, что оно дошло, — наклеило на него ярлык телепата с дополнительными странностями, которым земные авторитеты, такие как Герати и Джеферсон, придают большее значение, чем они того заслуживают. Те, кто подготовил ему теплую встречу, обязательно зададутся вопросом — а не упустил ли Кэйдер чего-нибудь важного и почему ему, Рейвену, отводится столь ключевая роль?
   Сейчас они столкнулись с вопиющим фактом: пресловутый Рейвен покинул корабль так, как будто он левитатор, но вниз полетел как заправский самоубийца. То, что они знают о Рейвене, исключает самоубийство, следовательно, им ничего другого не останется, как поверить в существование новой, неизвестной доселе квазилевитаторской способности и классифицировать самого Рейвена как первый экземпляр существа чрезвычайно опасного — отпрыска мутантов различных типов, причем обладающего сразу несколькими сверхъестественными способностями.
   Отдыхая на пне с корой изумрудного цвета, фута в три диаметром, он, как фокусник, улыбался своим мыслям. Множественность талантов в одном индивиде… Таких экземпляров еще не обнаруживали, хотя под наблюдением находились все три планеты, чтобы, не дай бог, не прозевать нечто подобное. По мнению генетиков, вероятность найти такое существо была нулевой, его просто не могло существовать.
   По каким-то только ей самой известным причинам природа устроила так, что дети мутантов различных типов либо наследовали доминантную способность, либо не наследовали никакой. Менее выраженный талант неизбежно терялся. Часто мутация проявлялась через поколение, и в этом случае тот, кого обошли, оставался самым обыкновенным человеком, пешкой. — Существование супертелепата-суперлевитатора должно казаться полным абсурдом, но они поверят в него, потому что факты — упрямая вещь. У тайных боссов Венеры подскочит кровяное давление, когда они узнают, что Земля обзавелась новым ферзем и первым ходом этого ферзя стала отмена законов природы. Естественно, они захотят немедленно остановить его, пока он не занялся законами того общества, в котором они живут, ибо эти законы давали им и большие деньги, и большую власть.
   Эта мысль его позабавила. До сих пор он не совершал ничего из ряда вон выходящего. И это хорошо — незачем чересчур привлекать к себе внимание. Именно по этой причине Лина была против всякого вмешательства в дела людей и не одобряла ту роль, которую он взялся играть. В любых условиях, считала она, они должны оставаться незаметными, независимыми и не поддаваться искушению решать чужие проблемы. И тем не менее он уже причинил значительные неудобства противнику, такому самоуверенному до сих пор. Поверив в существование первого мутанта-универсала, они просто обязаны предположить, что могут появиться еще более опасные разновидности. Есть чего испугаться! Эти страхи уведут их от истины, и чем дальше, тем лучше, потому что они вообще не должны эту истину узнать, чтобы никто не смог извлечь ее из их мозгов.
   Жаль, что нельзя сказать правду, но некоторые вещи не говорят тем, кто до них еще не дозрел.
   Никто и никогда не отменял и не отменит законы природы. Просто сверхъестественные явления подчиняются законам пока неизвестным.
   Людей с несколькими сверхъестественными способностями нет.
   Есть только мотыльки с горящими глазами, летящие в бесконечной вечной тьме.
   Рейвен послал мощный мысленный сигнал. Обычный телепат ни за что не достал бы так далеко.
   — Чарльз!
   — Дэвид? — Ответ пришел мгновенно, подтверждая, что его вызова ждали.
   Рейвен инстинктивно повернулся лицом туда, откуда пришел ответ; так один обыкновенный человек поворачивается лицом к другому.
   — Я спрыгнул с корабля. Не знаю, стоило ли, но мне показалось, так будет надежнее.
   — Да, я знаю, — ответил далекий собеседник. — Мейвис разговаривала с Линой. Сперва они, как водится, битый час болтали о пустяках, но затем Лина вспомнила, что она хотела сообщить о твоем путешествии на «Фантоме». Кажется, она успела сделать это раньше, чем ты принялся за дело.
   — Женщины остаются женщинами, — ответил Рейвен.
   — Короче, я отправился в космопорт, — продолжал Чарльз, — и только что оттуда вернулся. Внутрь попасть не смог: все входы и выходы перекрыты, вокруг полно охраны, целыми толпами бродят встречающие и пережевывают всякие слухи. Но как только корабль сел, сразу же вся чиновничья братия забегала так, словно у них прямо сейчас стащили кошелек.
   — Боюсь, в этом повинен я.
   — Зачем вообще было нужно лететь на корабле? — спросил Чарльз. — Если ты хотел добраться до нас без лишнего шума, мог бы обойтись без него.
   — В том-то и дело, что так шуму было бы больше, — ответил Рейвен, не находя ничего странного в таком вопросе. — Между прочим, сейчас я ношу тело.
   — Как раз за твоим телом они и охотятся. Это просто подарок…
   — Вот именно. Я и хочу, чтобы они за ним побегали. Пусть охотятся за человеческим телом, это не даст им прийти к другим выводам.
   — Тебе виднее, — сказал Чарльз. — Надеюсь, ты идешь к нам?
   — Конечно. Я позвал тебя, чтобы убедиться, что ты на месте.
   — Мы дома. Ждем тебя, Дэвид.
   — Уже иду.
   Он тотчас же быстрым шагом тронулся в путь через тенистые поляны в сторону большой равнины, наблюдая за окружающей обстановкой больше мозгом, чем глазами. Притаившееся в засаде живое существо всегда можно обнаружить телепатически. Охотник не сможет следить за дичью, не излучая свои примитивные мысли. Такие, как у той пары похожих на коршунов птиц, которые хищно глядят на него сейчас с верхушки дерева. Клекот, рычание, образ кровавого мяса…
   Первые признаки охоты на него появились, когда Рейвен находился в самой чаще. Он стоял в густой тени могучего дерева, когда над зеленым зонтом кроны пролетел вертолет — большая машина с четырьмя винтами и экипажем из десяти человек.
   Из этих десяти шестеро были телепатами. Они непрерывно прослушивали местность под вертолетом, пытаясь уловить случайный мысленный импульс, который он мог испустить по беспечности. Был там и один насекомоязычный, который сидел, прижимая к себе контейнер с летучими тигровыми муравьями, готовый сбросить его в любой момент по команде телепата.
   Второй пилот, ноктоптик, ничего не делал, просто ждал своей очереди вести машину, когда наступит ночь. Еще там был гипнотизер, который на чем свет стоит проклинал Рейвена за то, что его оторвали от удачно складывающейся игры в джимбо, и вислоухий суперсоник, напряженно ожидавший, когда раздастся тонкий свист радиевого хронометра, о наличии которого на борту намеченная жертва не должна была даже догадываться.
   Выписывая зигзаги, этот зоопарк мутантов пролетел мимо, даже не заподозрив о его присутствии прямо под собой. Другая группа рыскала параллельным курсом двумя милями южнее, и еще одна — двумя милями севернее.
   Прежде чем выйти на открытое место, он дал им время убраться подальше, затем миновал опушку леса и там наткнулся на широкую проселочную дорогу. Теперь он мог позволить себе расслабиться.
   Эти летучие поисковые команды были составлены, вероятно, не из самых бездарных и глупых людей, но ошибку они совершили совершенно дурацкую, посчитав само собой разумеющимся, что любому, кто гуляет на открытом месте, скрывать нечего… Что ж, решил Рейвен, если они вдруг захотят проявить рвение, он, так и быть, выдаст им целый букет мыслей отпетого болвана-пешки. Например: «Что сегодня на обед? Неужто снова рыба? Сдвинуться можно!»
   Оставался риск, хотя и небольшой, что у них есть его фото, и охотники могут спуститься пониже, чтобы попробовать его опознать.
   Однако, пока он не оказался наконец поблизости от Плейн-Сити, никто не проявил особого любопытства. Здесь он заметил еще один вертолет и почувствовал, как сразу четыре мозга прощупывают его собственный. Наградой им за труды стал образ грязного крикливого оборванца, каких немало в убогих домишках бедных кварталов. Рейвен почти расслышал, как они с презрением фыркнули, прекратили зондаж, затем вертолет прибавил скорость и понесся к джунглям.
   Перед самым городом он сошел с дороги и направился к тяжелому тягачу, волочившему за собой прицеп со стальной клеткой. Два гипнотизера и телекинетик составляли наземное обеспечение продолжавшейся охоты. Клетка была битком набита древесными кошками. Эти кошки могли идти по следу недельной давности и забираться на ствол любого дерева в лесу, если только он не был усеян шипами.
   Сейчас Рейвен играл болвана, и, покусывая травинку, он с ленивым любопытством уставился на процессию, которая с лязганьем и грохотом проползла мимо. Мысли всей компании были как открытая книга. Один гипнотизер мучился похмельем и проклинал себя за то, что вчера выпил лишнего, другой не спал ночь и теперь, не переставая, щипал себя, чтобы не задремать. Телекинетик, как ни странно, меньше всего хотел поймать свою жертву. Он чертовски боялся ответственности однажды в молодости он уже обжегся на чем-то похожем и отнюдь не желал повторения. Даже древесные кошки передавали свои кошачьи думы. Штук десять, пристально глядя на Рейвена из-за металлических прутьев, шумно глотали слюну и представляли, как в один прекрасный день они попробуют мяса своих двуногих хозяев. Другие мечтали удрать и больше не попадаться. Третьи смирились, решив, что от судьбы не уйдешь и свой хлеб отрабатывать придется…
   Нелепая кавалькада, нелепая вдвойне потому, что тот, за кем они охотились, наблюдал за ними с усмешкой, стоя всего в нескольких шагах. Рейвен подумал, что ближе к вечеру они поймают и разорвут на куски какого-нибудь сезонного рабочего или бутлегера, а потом, гордые своими успехами в борьбе с преступностью, вернутся домой.
   Продолжив путь, Рейвен вошел в город и легко отыскал небольшой дом из гранита с яркими орхидеями на подоконниках. И хотя он попал в Плейн-Сити впервые, дом он отыскал сразу, как будто ясно видел его с самого начала или шел в темноте на огонек. Он не стал стучать в дверь. Те, кто ждал его, знали о каждом его шаге и знали, когда он войдет.

Глава восьмая

   Свернувшись в кресле калачиком, Мейвис, изящная голубоглазая блондинка, смотрела на него таким же пронизывающим взглядом, каким он сам частенько буравил других. Взгляд этот, казалось, прошивал насквозь тонкую телесную оболочку, добираясь до самой сути души.
   Чарльз, толстенький, слегка напыщенный человек небольшого роста, был одет с невыразительностью болвана-пешки из самых низов общества. Любой проницательный человек, едва лишь взглянув на него, сразу понимал, что перед ним стоит обыкновенный, толстый и ленивый недотепа. А если бы кому-нибудь вздумалось копнуть поглубже, то он увидел бы, что и мысли у Чарльза под стать его внешности. Всем телепатам Чарльз прежде всего демонстрировал свою непроходимую тупость; это выглядело очень естественно и отлично подтверждало первое впечатление. Такой маскировке можно было только позавидовать, хотя главную роль здесь играла, скорее, удача, чем искусство перевоплощения.
   — Конечно, мы рады тебя видеть, — сказала Мейвис вслух. Она вообще любила поболтать. — А как это вышло, что ты оставил свой пост?
   — Объяснения после, — ответил Рейвен. — На крайний случай там Лина. Она справится.
   — Только не с полным одиночеством, — возразила Мейвис. — С этим не справится никто!
   — Разумеется, ты права. Но никто не останется в одиночестве навсегда. В конце нас всегда ждет воссоединение. — С веселой иронией он добавил: — Как в сказке!
   — Ты говоришь как священник, — заметил Чарльз. Он плюхнулся в пневмокресло позади Мейвис, вытянув коротенькие ножки и сцепив руки на животе. — Лина сказала нам, что ты ввязался в людские дела. Это правда?
   — Наполовину. Вы еще не знаете всей этой истории. Кое-кто на этой планете — вместе с неизвестными пока союзниками на Марсе — начал дергать Землю за косички. Совсем как озорники, играющие с ружьем и не ведающие, что оно может оказаться заряженным. У них благая цель — добиться независимости от Земли, но они избрали способ, который фактически означает войну.
   — Войну? — усомнился Чарльз.
   — Именно так. Беда в том, что война всегда выходит из-под контроля. Те, кто развязывает ее, потом убеждаются, что уже не в силах ее остановить, даже если очень того хотят. Единственный способ остановить войну — не начинать ее, если это вообще возможно, иначе она обернется кровавой бойней.
   — Уф! — Чарльз погладил двойной подбородок. — В самом деле, на этой планете сепаратистские настроения очень сильны, но внимания на это мы не обращали, считая, что наших интересов они не затрагивают. Даже если они дойдут до обмена ядерными ударами и начнут убивать друг друга миллионами, нам-то что за дело? Ведь это даже к лучшему, не так ли? Их потери — наши приобретения.
   — С одной стороны — да, с другой — нет.
   — Почему?
   — Потому что землянам необходимо сохранить единство. Потому что они движутся в сторону Денеба.
   — Они движутся?.. То есть как?… — Голос Чарльза пресекся. На миг его обычно тусклые глаза вспыхнули. — Ты говоришь, что Земля действительно знает о денебианах? Но как она может знать, черт возьми?
   — Потому что, — ответил Рейвен, — сейчас они находятся на четвертой стадии развития. Происходит много такого, о чем общественность Земли и не подозревает. Я уж не говорю о Венере и Марсе. Земляне создали более совершенный двигатель и уже его испытали. Они собираются продолжать испытания, хотя даже не представляют, как далеко занесет их новый двигатель. И он таки занесет. Для людей, ограниченных материальным миром, они сработали весьма неплохо.
   — Кажется, да, — признал Чарльз.
   — Пока я еще не знаю точно, насколько они продвинулись и какую информацию доставили испытатели, но уверен, что ее достаточно, чтобы не сомневаться — рано или поздно они столкнутся с иной разумной жизнью. Мы с вами знаем, что это могут быть только денебиане. — Он поднял указательный палец. — И мы знаем, что денебиане давно рыщут в космосе, как стая гончих, принюхиваясь одновременно к сотне следов. Они пока еще гадают, какой след выбрать, но общее направление — на эту Солнечную систему.
   — Все так, — вмешалась Мейвис. — Но по последним чтобы обнаружить эту систему, денебианам минимум лет двести.
   — Этот прогноз наверняка устарел, — ответил Рейвен. — Тем более что сейчас в расчеты нужно включить новые и весомые факторы. Именно из-за них первые ласточки скоро будут здесь. Флаг поднят, пушки палят, эти люди сделали все, чтобы привлечь внимание к своему уголку космоса. Эти шалости надо пресечь, пока денебиане не успели сюда добраться и посмотреть, что тут происходит.
   — Ты доложил об этом? — нервно осведомился Чарльз.
   — Ну конечно же.
   — И какова была реакция?
   — Поблагодарили за информацию.
   — И все? — Чарльз удивленно поднял брови.
   — И все, — подтвердил Рейвен. — А вы чего ожидали?
   — По крайней мере, не такого равнодушия, — сказала Мейвис. — Вы, мужчины, все одинаковы, как медные Будды. — Неужели вам никогда не хочется крикнуть во весь голос?
   — С какой целью? — спросил Чарльз.
   — Да почему всегда должна быть какая-то цель! — взвилась она. Иногда от вашей рациональности просто тошнит. Между прочим, рот у меня не только затем, чтобы есть…
   — Вот уж об этом я осведомлен неплохо, — сказал Чарльз. — Надо ж такому случиться, у меня он тоже есть. Именно рот виноват в том, что я такой толстый и ленивый, но он у меня так устроен, что в нем не бывает тошно. — Он указал на стол толстым пальцем. — Вот трибуна. Влезай и кричи. Мы послушаем.
   — Не выношу шума, — сказала Мейвис.
   — Вот в этом ты вся! — Чарльз взглянул на Рейвена и небрежно пожал плечами. — Женщина под стать тебе. Холодна и расчетлива. Никогда не дает выхода своим чувствам.
   — Когда-нибудь, боров, я подрежу тебе крылышки, — пообещала Мейвис.
   — Вы только представьте меня с крылышками! — Чарльз захохотал так, что у него затрясся живот. — Эдакий порхающий толстый ангелочек! Или мотылек! Ну и воображение! Достав маленький кружевной платочек, Мейвис уткнулась в него. Чарльз ошеломленно уставился на нее: — Ну что я такого сказал? — Ты просто задел какие-то струны в ее душе. — Подойдя к Мейвис, Рейвен обнял ее за плечи. — Ну, ну! Перестань. Если тебя так мучают воспоминания, лучше уехать. Ты не обязана здесь оставаться, если не хочешь. Найдется другая пара, которая… Мейвис резко вскинула голову:
   — Я хочу остаться. Я уйду, когда придет время, не раньше. Что вы тут обо мне вообразили? Уже девушке поплакать нельзя?! А если хочется?
   — Да нет, пожалуйста, но…
   — Забудьте об этом. — Мейвис сунула платок в карман и улыбнулась. — Я уже в форме.
   — С Линой такое бывает? — спросил Чарльз у Рейвена.
   — Пока я рядом, нет.
   — Лина была старше, когда… когда… — Мейвис оставила фразу незаконченной. Но все трое отлично поняли, что именно она хотела сказать. Никто другой, денебиане в том числе, не мог бы догадаться, но они — они знали. На несколько минут воцарилось молчание, и каждый думал о своем — думал свободно, не боясь, что в его мысли проникнет чужой любопытный взор. Первым заговорил вслух Чарльз.
   — Вернемся к делу, Дэвид. Каковы твои планы и чем мы можем помочь?
   — Планы очень просты. Мне нужно найти, опознать и войти в контакт с главной фигурой оппозиционной организации на Венере, с тем, кто выбирает методы и средства, задает тон в дискуссиях, отдает приказы. Короче, с боссом, крестным отцом. Потому что стоит убрать замковый камень, и вся арка рухнет.
   — Так бывает не всегда, — мягко заметил Чарльз.
   — Да, не всегда, — согласился Рейвен. — Если их организация хотя бы наполовину так сильна, как кажется, то у их лидера должен быть заместитель, готовый, если потребуется, встать на его место. Вполне возможно, их несколько. Тогда наша задача усложняется.
   — Кроме того, остаются еще марсиане, — напомнил Чарльз.
   — Совсем не обязательно. Все зависит от их реакции на то, что происходит здесь. Союз Марса и Венеры в большой степени держится на взаимном подзуживании. Каждый громко кричит «ура» другому. Прекратите аплодировать, и пьеса покажется партнеру гораздо скучнее, чем есть на самом деле. Я надеюсь, что Марс сбавит тон, когда Венера выйдет из игры.
   — Я не понимаю одного, — задумчиво произнес Чарльз. — Что мешает Земле отплатить мятежникам их же собственной монетой? В саботаж и диверсии можно играть в двое ворот.
   Рейвен объяснил.
   — Ага! — Чарльз опять помассировал подбородок. — Здешние ребята взрывают то, что считают чужой собственностью, земляне же не хотят терять то, что они и так полагают своим.
   — Это не наше дело, — вставила Мейвис. — Потому что иначе нам рассказали бы больше. — Ее глаза вновь остановились на Рейвене. — Кто-нибудь, кроме землян, просил тебя вмешаться?
   — Нет, дорогая. И вряд ли попросят.
   — Это почему?
   — Да потому, что война, которая может здесь вспыхнуть, пусть даже она вдребезги разнесет эту систему, ничтожный пшик по сравнению с более серьезными столкновениями в других рукавах Галактики. Издалека все выглядит по-иному. — Мейвис видела по лицу Рейвена, что он отвечает ей только из вежливости. И она действительно не услышала ничего, о чем бы уже не знала. — Есть неписаное правило для таких, как мы, — проявлять инициативу в мелочах. Вот я и проявляю.
   — Меня это вполне устраивает, — кивнул Чарльз, выпрямившись в кресле. — Чем мы можем помочь?
   — Немногим. Венера — ваша епархия, и вы лучше, чем кто-либо, ее знаете. Назовите мне имя человека, который, по вашему мнению, является вдохновителем этого сепаратистского цирка. Мне нужно знать все о его способностях и возможностях, мне нужно знать, где я могу его найти. Надежная информация — вот что нужно в первую очередь. Но я буду признателен и за любую другую помощь.
   — Я как раз собирался ее предложить. — Чарльз скосил глаза на Мейвис: — А как ты?
   — Нет уж, увольте. Я лучше последую примеру Лины и буду продолжать наблюдение. В конце концов, мы здесь именно для этого. Кто-то должен этим заниматься, пока вы, упрямые ослы, будете где-то шляться.
   — Вот это правильно, — ответил Рейвен. — Продолжать наблюдение важнее всего. Мы должны быть по гроб благодарны нашим красавицам. Они дают возможность нам, упрямым ослам, заняться гиблым делом.
   Она посмотрела на него, но не ответила.
   — Положение здесь забавное, — сообщил Чарльз. — Есть тут, как полагается, губернатор-землянин, который произносит торжественные речи, но то ли не видит, то ли делает вид, что не видит, что всеми делами на девяносто процентов заправляет дирижер этой капеллы — некто Волленкотт, кумир толпы. Фигура крупная, и влияние его все время растет.
   — Что в нем такого, чего нет у других?
   — Лицо, фигура, характер, — объяснил Чарльз. — Он местный уроженец, мутант типа шесть, иначе говоря, метаморф, с импозантной белой шевелюрой и столь же импозантным голосом. Может превратиться хоть в китайского болванчика, если захочет. Может также вещать как оракул — при условии, что предварительно вызубрит текст. Сам он находить нужные слова не умеет.
   — Похоже, не самые грозные качества, — проговорил Рейвен.
   — Погоди, я еще не закончил. На самом деле, Волленкотт — лицо подставное. Он просто чертовски удачная кандидатура на эту роль образцового лидера настоящих патриотов. И его-таки выдвинули на эту роль!
   — Кто?. — Железный человек, некий Торстерн. Подлинный хозяин, дергает за веревочки, сидя в тени. Он останется у руля и после того, как Волленкотта повесят.
   — Кукловод, да? А в нем есть что-нибудь интересное?
   — И да и нет. Самое удивительное, что он не мутант. Ни одной паранормальной способности. — Чарльз сделал паузу, подумал и добавил: — Но он жесток, честолюбив, коварен, прекрасный психолог и чертовски умен.
   — Короче, пешка с высоким коэффициентом интеллектуальности.
   — Точно. И это немало. Потому что даже телепат иногда не способен угнаться за пешкой с тренированным мозгом.
   — Знаю. Я слышал об одном или двух таких случаях. Мутантам свойственно недооценивать противников только потому, что те ординарны. Но обладать силой — не самое главное. Нужно еще уметь ее применять. Вот в чем преуспели денебиане! Они используют свои преимущества до единого. — Так и не присев ни на минуту, Рейвен направился к двери. — Сейчас не время драться с денебианами. И не место. Ближайшая цель — Торстерн.
   — Я с тобой. — Подняв себя с пневмокресла, Чарльз посмотрел на Мейвис невинным взглядом. — Защищай а крепость, детка. Если кто-нибудь спросит, скажи, что папа ушел на рыбалку — но не говори, за какой рыбкой.
   — Смотри, чтоб вернулся, — наказала она. — Целым.
   — В этой ущербной так называемой жизни никто: ничего не может гарантировать. — Он хрипло рассмеялся. — Но я постараюсь.
   Утешив ее таким образом, Чарльз вышел вслед за Рейвеном, оставив Мейвис наедине с ее долгом — стоять на страже того, что находилось даже не на Венере и не на Земле, а где-то невероятно далеко.
   И, так же как Лина, Мейвис осталась сидеть в одиночестве, наблюдая и слушая, слушая и наблюдая — и утешая себя тем, что это одиночество разделяли с ней другие молчаливые часовые, разбросанные по Вселенной.

Глава девятая

   Неизменный вечерний туман вползал в город, неторопливо запуская плотные желтоватые щупальца в улицы и переулки. По мере того как прятавшееся за ним солнце опускалось все ниже, туман становился все гуще. К полуночи он превратился в теплое, влажное, непрозрачное одеяло, в котором уверенно передвигаться могли только или слепые, или никогда не смыкавшие глаз ноктоптики, или немногочисленные, вечно что-то шептавшие суперсоники, ориентирующиеся по эху, как летучие мыши.
   В джунглях было иначе — деревья все так же тянулись ввысь, тогда как туман клубился в низинах. Патрулирование продолжалось: вертолеты по-прежнему кружились над деревьями и охотники все так же прощупывали поляны.
   На экране спектровизора, выставленного в витрине, мимо которой как раз проходили Чарльз и Рейвен, показывали балет. По сцене грациозно передвигалась похожая на снежинку прима-балерина.
   А всего в нескольких милях отсюда в сгустившейся темноте прятались в джунглях кошмарные твари. Там проходила граница между частично изведанным и неведомым. Этот резкий контраст замечали лишь некоторые, и совсем мало кто задумывался о нем. Время прошло, большинство населения составляют люди, родившиеся уже здесь, и то, что прежде было мечтой, стало банальным, чужое — своим, а старые фантазии сменились новыми.
   Остановившись у витрины, Чарльз залюбовался зрелищем:
   — Посмотри, как легко и грациозно она танцует! Какая гибкость и изящество, как спокойно и прекрасно ее лицо! Взгляни, как она замирает, кокетничает и снова отлетает, совсем как редкая и чудесная бабочка. Танцоры-виртуозы столетиями очаровывают человечество. Это люди особого типа. Они восхищают, потому что заставляют удивляться.
   — Чему? — поинтересовался Рейвен.
   — Может быть, этот талант паранормален, а они об этом не подозревают? И вообще, существует ли такой неуловимый талант, который нельзя ни определить, ни классифицировать? — Выразись яснее, — попросил Рейвен.
   — Я хочу сказать, что у людей ее типа может быть подсознательная форма экстрасенсорного восприятия. Именно она побуждает их всеми силами стремиться к цели, которую они не в состоянии ни назвать, ни описать, и, ощущая эту цель интуитивно, они испытывают какое-то томление, которое могут выразить только одним путем. — Он показал на экран. — Совсем как бабочка, как дневной мотылек.
   — В этом что-то есть.
   — А я, Дэвид, в этом уверен. — Чарльз отвернулся от витрины и, переваливаясь с ноги на ногу, двинулся дальше. — Люди накопили целую кучу знаний. Но куча могла быть гораздо выше, если бы они умели осознавать то, что ощущают инстинктивно, подсознательно. Рано или поздно они научатся.
   — Тот парень, Джеферсон, а он отнюдь не дурак, тоже с тобой согласен, — ответил Рейвен. — Он показал мне перечень известных типов мутантов, но предупредил, что список сей может оказаться далеко не полным. Некоторые могут и не подозревать, что они мутанты, и уж тем более об этом неизвестно окружающим. Непросто выявить в себе странное, если оно никому не режет глаз.
   Энергично кивнув, Чарльз добавил:
   — Пронесся слух, что на этой неделе совершенно случайно обнаружили еще один тип. Какой-то молодой парень, которому циркульной пилой отрезало руку, как говорят, взял да отрастил новую.
   — Биомеханик. Такие могут заменить не только руку. Ну, это безобидный дар, о нем говорят больше, чем он того заслуживает.
   — Да, конечно, но дело-то в том, что до тех пор, пока парень не оттяпал себе руку, он и понятия не имел, что способен на такое. Если бы не этот случай, он прожил бы всю жизнь и не узнал о том, что у него такой дар. Я вообще часто поражаюсь, как много людей ничего не знают о самих себе.
   — Да, много. Подумай лучше, что о себе знаем мы.
   — А я думаю, — спокойно заверил Чарльз. — Мы много знаем. Хватило бы на тысячу миров… — Его пальцы с неожиданной силой сжали локоть соседа. — Или нам только кажется… Дэвид, ты думаешь, что…
   Рейвен остановился посреди улицы. Его отливающие серебром глаза ярко блеснули, когда он заглянул в такие же глаза собеседника.
   — Договаривай, Чарльз. Закончи то, что хотел сказать.
   — Ты думаешь, что мы можем не знать и половины того, что, как нам кажется, знаем наверняка? И что наши знания ничего общего не имеют с истиной? Что есть другие, которые знают больше и наблюдают за нами точно так же, как мы наблюдаем вот за этими? И иногда они над нами смеются, а иногда жалеют?
   — Не знаю. — Рейвен криво усмехнулся. — Но если они и существуют, по крайней мере, нам они не мешают.
   — Не мешают? Ты уверен?
   — Если и мешают, нам этого не обнаружить.
   — Мы раскусили тактику денебиан, — возразил Чарльз. — Они лезут во все щели, мы это видим, но не ощущаем. И наоборот, другие могут нас толкать, сами того не замечая, но для нас эти толчки будут чувствительны.
   — Лучше помолчи, а то накличешь на нашу голову, — с ироничной серьезностью заметил Рейвен. — Они могут явиться к нам так же, как мы с тобой явились вот к этим. — Он повел рукой вокруг себя. — А если это будет агрессия? Допустим, я скажу тебе, что я замаскированный денебианин. Сможешь ты уличить меня во лжи?
   — Запросто, — без колебаний ответил Чарльз. — Ты соврешь и не покраснеешь.
   — Ладно, я пошутил. — Он похлопал Чарльза по плечу. — Ты ведь знаешь, кто я. Знаешь интуитивно. Отсюда вывод: ты паранормальный, и пора тебе начать выражать себя в балетном танце.
   — А? — Чарльз мрачно оглядел свое необъятное брюхо, выглядевшее так, словно у него под одеждой был спрятан рождественский подарок. — Вот эта штуковина мешает…
   Он замолчал, потому что из-за угла вдруг показались три человека в форме, которые остановились у них на дороге.
   Все трое были одеты в форму лесных рейнджеров, единственной организации — кроме специальных полицейских подразделений, — которой на Венере официально разрешалось ношение оружия. Они стояли очень близко друг к другу, как приятели, болтающие о пустяках, прежде чем разойтись по домам, но внимание их было приковано к приближавшейся паре. Их мысли свидетельствовали о том, что все трое были пиротиками, все трое разыскивали человека по имени Рейвен.
   Старший из них краем глаза наблюдал за подходившими, и когда они подошли совсем близко, внезапно повернулся на каблуках и властно спросил:
   — Ваше имя Дэвид Рейвен?
   Остановившись и удивленно подняв брови, Рейвен ответил:
   — С чего вы взяли?
   — Не придуривайся, — нахмурившись, посоветовал рейнджер.
   Рейвен обернулся к Чарльзу. В голосе его звучала обида.
   — Он велел мне не придуриваться. Как по-твоему, я придуриваюсь?
   — Конечно, — мгновенно ответил Чарльз. — Ты всегда придуриваешься — с тех пор как в трехлетнем возрасте ударился головой. — Его ласковые глуповатые глаза уставились на рейнджера. — А зачем вам этот человек… э-э… как его?…
   — Рейвен, — подсказал Рейвен.
   — Да, Рейвен. Зачем он вам?
   — За его голову назначена награда. Ты что, никогда спектровизор не включаешь?
   — Ага. Он мне надоел до чертиков. Уж и не помню, когда смотрел его в последний раз.
   Рейнджер, ухмыляясь, повернулся к своим товарищам:
   — Теперь понятно, откуда столько бедных. Счастливый случай стучится в каждую дверь, но люди просто не желают слышать. — По-прежнему не обращая внимания на Рейвена, он снова обратился к Чарльзу, который принял сокрушенный вид. — По спектровизору передали, что его нужно поймать — и чем скорее, тем лучше.
   — За что?
   — За то, что он подверг опасности жизни пассажиров и членов экипажа «Фантома». Он открыл шлюз, вмешался в процесс посадки и отказался подчиниться законным требованиям офицера. А еще за то, что опустился в запретной зоне, не прошел обязательное медицинское освидетельствование, а также таможенный досмотр; за то, что отказался пройти через дезинфекционную камеру и… — Он перевел дух и спросил одного из приятелей: — Все, что ли?
   — Дебоширил в салоне? — предположил тот, и так уже чересчур утомленный длинным перечнем нарушений и понимавший, что выразиться так длинно и литературно не стоит и пытаться.
   — Я не дебоширил, — холодно взглянув на него, заявил Рейвен.
   — Заткнись! — приказал первый, явно не привыкший, чтобы ему возражали. Затем он снова обратился к Чарльзу, видимо, предпочитая разговаривать только с ним. — Если столкнешься с этим Рейвеном или что-то о нем услышишь, сразу звони по 1717 и сообщи нам. Он опасен! — И, подмигнув приятелям, добавил: — Получишь свою долю вознаграждения.
   — Спасибо, — застенчиво поблагодарил Чарльз. — Идем. Уже поздно, — сказал он Рейвену. — Поглядывай по сторонам и не забывай, что этот Рейвен на тебя похож.
   Они двинулись дальше, чувствуя на своих спинах взгляды и читая потаенные мысли.
   — ПРИНЯЛИ НАС ЗА РЕЙНДЖЕРОВ?
   — БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ЕСЛИ ВСТРЕТИМ КАКОГО-НИБУДЬ КАПИТАНА РЕЙНДЖЕРОВ, ОН СДЕЛАЕТ ТО ЖЕ САМОЕ.
   — МЫ ТРАТИМ ТУТ ВРЕМЯ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ЗА РЕЙВЕНА ОБЕЩАНА НАГРАДА. МЕЖДУ ПРОЧИМ, МОЖНО ПРОВЕСТИ ЕГО С БОЛЬШЕЙ ПОЛЬЗОЙ. ЕСТЬ ТУТ РЯДОМ ОДНА ЗАБЕГАЛОВКА…?
   — ПОЧЕМУ НЕ ПОКАЗАЛИ ЕГО ФОТО?
   — Я ЖЕ ГОВОРИЛ, НУЖЕН ТЕЛЕПАТ! МЫ БЫ ПРОСТО ПОДОЖДАЛИ, НА КОГО ОН ПОКАЖЕТ, А ПОТОМ УСТРОИЛИ БЫ ФЕЙЕРВЕРК И ПОДЕЛИЛИ ДЕНЕЖКИ.
   — ДЕНЕЖКИ! ДАЖЕ КОГДА КРИВОЙ МЕЙСОН ВЗОРВАЛ БАНК И ЗАСТРЕЛИЛ ДЕСЯТЬ ЧЕЛОВЕК, ОНИ ПРЕДЛАГАЛИ ГОРАЗДО МЕНЬШЕ. СТРАННО.
   — НАВЕРНОЕ, У ВОЛЛЕНКОТТА ЕСТЬ ПРИЧИНЫ.
   — РЕБЯТА, ВОТ ЭТА ЗАБЕГАЛОВКА.
   — ЛАДНО, ПОСИДИМ ПОЛЧАСИКА. ЕСЛИ НАС ЗДЕСЬ ЗАСТУКАЮТ, СКАЖЕМ, ЧТО СЛЫШАЛИ, БУДТО СЮДА ДОЛЖЕН ЗАГЛЯНУТЬ РЕЙВЕН.
   — ЕСЛИ ОН НУЖЕН ВОЛЛЕНКОТТУ…
   Поток мыслей ослабевал. Волленкотт, Волленкотт, один лишь Волленкотт. Никто из троих даже не упомянул Торстерна. И это с лучшей стороны характеризовало ум человека с этим именем.

Глава десятая

   Эммануэль Торстерн обитал в громадном замке из черного базальта. Замок был выстроен в те давние уже времена, когда гладкие высокие стены в шесть футов толщиной служили надежной защитой от агрессивных обитателей джунглей. Маленький отряд пионеров упрямо цеплялся в этом месте за отвоеванный у планеты плацдарм, пока не прибыла следующая волна переселенцев.
   Той же цели служили в свое время и семь других таких же замков, разбросанных по планете. Когда они сыграли свою роль, люди покинули их, и теперь черные замки стояли как памятники самых мрачных дней этого мира, брошенные на волю ветра и вечности.
   Один из них и занял Торстерн. Он укрепил стены, надстроил башни. Он не жалел средств, словно хотел этим скомпенсировать незаметность своей власти. В результате и возник тот зловещий архитектурный монстр, который сейчас неясно вырисовывался в густой дымке, напоминая о давно минувшей эпохе в истории Земли, когда какой-нибудь феодал держал в страхе всю округу.
   Задумчиво пощипывая мочку уха, Рейвен стоял среди шевелящегося тумана и изучал возвышавшуюся громаду. Отчетливо проступало лишь основание, остальное неясно угадывалось во мгле. Взгляд Рейвена скользил все выше, словно он мог видеть детали, недоступные обычному глазу.
   — Настоящая крепость, — проговорил он. — Как он ее назвал? Императорский дворец? Коттедж Магнолия? Или как-нибудь еще?
   — Сперва это место было известно как Четвертая База, — ответил Чарльз. — Торстерн переименовал его в Черный Камень. Теперь так называют сам замок. — Он посмотрел вверх так, как только что смотрел Рейвен. Очевидно, и он умел видеть невидимое. — Ну, что дальше? Пойдем к нему? Или подождем, когда он сам к нам выйдет?? — Войдем. Не хочется торчать тут всю ночь. Неизвестно, что будет утром.
   — Я тоже так думаю. — Он показал на высокую башню. — Поиграем в скалолазов? Или поищем способ полегче?
   — Войдем как джентльмены, как цивилизованные люди, — решил Рейвен. — То есть через главный вход. — Он еще раз взглянул на цель их путешествия. — Только давай условимся — теперь твоя очередь держать меня за руку и пускать слюни. Каждый должен побыть дураком.
   — Благодарю, — ответил Чарльз. С важным видом подойдя к воротам, он позвонил. Рейвен стоял сбоку.
   Четыре мозга, присутствие которых ощущалось поблизости, немедленно откликнулись градом проклятий. Все четверо были обычными людьми. Ни одного мутанта., Этого следовало ожидать. Не обладая паранормальными способностями, но наделенный недюжинным умом, Торстерн мог использовать мутантов, однако сам в их обществе не нуждался. Очевидно, что общество, населявшее замок, должны были составлять заурядные люди, приближенные к боссу за различные заслуги.
   В отношениях с ними хозяин вел себя как равный. Все обычные люди, умные или глупые, смотрели на мутантов косо и старались держаться от них подальше. Это была естественная реакция, в основе ее лежал скрытый комплекс неполноценности Человека Сегодняшнего перед теми, кто олицетворял собой Человека Завтрашнего. Земляне, руководимые Герати и Джеферсоном, могли бы в пику оппонентам сыграть на этом инстинктивном антагонизме — но это означало бы дальнейшее разделение человечества на касты, тогда как их целью было его объединение.
   Кроме того, настраивать массы против могущественного меньшинства мутантов означало подстрекать их к бунту — в то время, когда еще не забылись расовые волнения прошлого. Никто не мог поручиться, что события не выйдут из-под контроля. В конце концов, на Земле имелись свои мутанты!
   В толще стены открылась дверь, и оттуда выглянул мордастый детина, типичный образчик болвана. Он был приземист и широкоплеч, раздражен, но достаточно вышколен, чтобы этого не показывать.
   — Кого надо? — спросил верзила сквозь толстые прутья решетки.
   — Торстерна, — небрежно сказал Чарльз.
   — Для вас — мистера Торстерна, — поправил охранник. — Вам назначено?
   — Нет.
   — Без приглашений он кого попало не принимает. Он человек деловой.
   — Мы не кто попало, — вмешался Рейвен, — мы кое-кто.
   — Не важно. Он занят.
   Чарльз сказал:
   — Раз он такой деловой, то захочет принять нас без задержки.
   Охранник нахмурился. Его коэффициент интеллектуальности не превышал семидесяти и в основном определялся желудком. Ему не хотелось браться за телефон и беспокоить начальство, чтобы не нарваться на выговор. Больше всего на свете он хотел бы придумать для посетителей простую, но верную отговорку и отвязаться от них раз и навсегда. Причина была уважительной: его оторвали от игры в самый ответственный момент, когда он уже почти выиграл призовую бутылку.
   — Ну? — воинственным тоном подстегнул Чарльз. — Будешь держать нас тут до понедельника?
   Медлительный мозг охранника реагировал с явным недовольством. Отговорка никак не приходила на ум, и он мрачно смотрел на эту пару, словно они подталкивали его туда, куда он совсем не желал идти.
   Охранника грызли сомнения. Разнообразные дела Торстерна постоянно приводили к этим воротам разных людей, хотя в такую темень это случалось не часто. Одних пускали, других нет, и сплошь и рядом бывало, что всяких сомнительных типов принимали, а важным на вид персонам давали от ворот поворот.
   Облизав губы, верзила хрипло спросил:
   — Имена?
   — Не имеет значения, — сказал Чарльз.
   — Ну а по какому делу?
   — Это имеет значение.
   — Я не могу доложить так, черт побери!
   — Попробуй и увидишь, — посоветовал Чарльз.
   Охранник в нерешительности переводил глаза с одного на другого, постепенно успокаиваясь, сам не зная почему. Он вернулся обратно в стену.
   Товарищи в караулке встретили его общим гулом. Мысли их были отчетливо слышны по другую сторону толстой базальтовой стены.
   — О боже, сколько можно ждать? Тебе сдавать.
   — Кого там принесла нелегкая в такое время? Темней, чем в кошачьем желудке.
   — Кто там, Джесмонд? Что-нибудь важное?
   — Они не говорят, — угрюмо сообщил тот.
   Подойдя к вмонтированному в стену видеотелефону, он включил его и подождал, пока экран не засветился. Через минуту, покраснев как рак, он положил трубку, выдавил из себя жалкую улыбку, предназначавшуюся ухмылявшимся товарищам, и вышел в быстро сгущавшуюся темноту. Тот импульс, который заставил его потревожить начальство, исчез, но его отсутствие он ощущал не сильнее, чем присутствие.
   — Эй, вы двое…! Охранник осекся. За две минуты его отсутствия ночь значительно укрепила свои позиции, видимость упала ярдов до четырех. В этих пределах никого не было.
   — Эй! — крикнул охранник в туман. Никакого ответа. Опять, громче: — Эй!
   Ответом был лишь тихий звук капающей с черных стен воды да еле различимый шум города в двух милях отсюда.
   — Проклятие! — Он уже взялся за ручку двери, как вдруг в голову ему пришла мысль, что случалось не часто. Он вернулся, проверил, заперты ли ворота, подергал их, осмотрел засовы и запорное устройство. Все было в порядке. Он глянул вверх. Четыре ряда трехдюймовых шипов делали стену практически непреодолимой. — Черт бы побрал эту игру в прятки! — произнес охранник с необъяснимой тревогой и вошел обратно.
   В центре внимания находилась заветная бутылка. Он не подозревал, что сильнейшее звено главных ворот является одновременно и слабейшим и что самый хитрый замок открывается с любой стороны, если имеется ключ — или подходящая нематериальная отмычка.
   Когда последние слабые отблески ушедшего дня погасли, темнота стала полной, словно на небосвод надвинулась гигантская заслонка. Как обычно, наступление ночи пропитало туман сотней экзотических запахов.
   За воротами находился длинный узкий дворик. Видимость в нем не превышала длины руки. Два непрошеных гостя, проникнув за ворота, остановились. Справа в стене была широкая дверь со множеством запоров. Видеть ее они не могли — все вокруг надежно скрывал туман, но знали, что дверь находится именно там. Они подошли вплотную и осмотрели дверь.
   — Очень милая дверь, — пробормотал Чарльз. — Хитрющий замок с четырнадцатью выступами, сигнализацией, которая завоет на весь мир, если кто-нибудь попробует ее открыть, и наконец, эту самую сигнализацию можно отключить только из караульного помещения. — Он громко фыркнул. — Изобретательность, доведенная до идиотизма.
   — Вовсе нет, — возразил Рейвен. — Это рассчитано на людей, таких же, как они сами. И этого вполне достаточно, пока не имеешь дело с денебианами или такими, как ты и я. Тут уж нужны совсем другие запоры. Торстерну и прочим потребуется чертова уйма времени, чтобы это понять.
   — Пожалуй, ты прав. По меркам этого мира сия дверь все равно, что каменная стена. — Чарльз снова осмотрел дверь и каменную кладку. Глаза его внезапно загорелись. — Видишь?
   — Да, коридор за дверью сторожит инфракрасный луч. Стоит пересечь его, и сразу зазвонят все колокола.
   — Торчим тут из-за ерунды, — проворчал Чарльз, который терпеть не мог никаких задержек. — Можно подумать, это сделано умышленно. — Он снова посмотрел на свое обширное брюхо, убедился, что от частых инспекций объем его не уменьшился, и грустно добавил: — Вот в какое дурацкое положение мы попали из-за этой маскировки. Не будь ее, вошли бы без проволочек.
   — Только что мы так и сделали. Но мы имеем дело с людьми и поэтому должны вести себя как люди. — Рейвен с улыбкой взглянул на Чарльза. — Мы ведь мужчины, разве не так?
   — Есть и женщины. — Ты знаешь, что я имею в виду, непоседа. Мы мужчины и женщины.
   — Конечно. Но иногда я… — Его голос почти затих, полное лицо сморщилось, затем он проговорил: — Эта мысль опять, уже в который раз, приходит мне в голову, Дэвид. Никак она не отвяжется.
   — Какая?
   — Все ли лошади — настоящие лошади? Все ли собаки — на самом деле собаки?
   — Давай сначала закончим с более важным делом, — сказал Рейвен. — А с этим разберемся потом, на досуге. Время у нас есть, века. — Он жестом указал на дверь. — Приступаем. Есть в этой маленькой мышеловке одно слабое место: когда дверь открывают изнутри, нужно всякий раз отключать сигнализацию. Но мне потребуется время, чтобы пройти по проводам и найти выключатель, особенно если он спрятан где-то в доме.
   — Ты иди по проводам, а я займусь дверью. Каждый будет при деле, — предложил Чарльз и тут же приступил к выполнению своей части плана: выпрямился, сунул руки в карманы и напряженно уставился на дверь.
   Точно с таким же пристальным вниманием Рейвен принялся вглядываться в толстую глыбу камня. На ее поверхности рассматривать было нечего, тем не менее зрачки его медленно двигались, как бы ощупывая стену.
   Занятые каждый своим делом, они стояли бок о бок в полной тишине, не двигаясь, глядя прямо перед собой, словно прикованные к месту чем-то сверхъестественным, для всех остальных несуществующим. Спустя несколько секунд Чарльз расслабился и тихонько перевел дыхание, стараясь не мешать товарищу.
   Рейвен присоединился к нему через минуту.
   — Провода идут вдоль коридора, затем вниз и направо в маленькую комнатушку, — сказал он. — Выключатель довольно громко щелкает, хорошо, что в комнате никого не было.
   Он взялся за ручку двери, и та беззвучно открылась. Они вошли, закрыли ее за собой и прошли по узкому коридору, освещенному встроенными в потолок лампами. Они вели себя так, словно купили этот замок на прошлой неделе и сейчас прикидывали, как его обставить.
   — Между прочим, тут просвечивает психология Торстерна, — заметил Рейвен. — Засовы, сложные замки, лучевая сигнализация — все это может обнаружить любой мутант с хорошим сверхчувственным восприятием. Но обнаружить-то он обнаружит, только ни за что не справится. С другой стороны, телекинетик без труда пооткрывал бы все эти ловушки, если бы смог их увидеть. В том-то и дело, что это место раскрыто настежь только для универсального мутанта. Торстерн полагает, что таких нет. Он и представить не может, что ошибается.
   — Он не ошибается.
   — Пока не ошибается. Но скоро все может измениться. Тот парень, Халлер, считался пиротиком и никем больше. Однако, когда я с ним познакомился, он обладал зачаточной формой сверхчувственного восприятия. И до самого последнего своего часа он об этом так и не заподозрил. Кроме своего дара, у него было процентов десять другого.
   — Уродец, — сказал Чарльз.
   — Да, можно и так назвать. Только не жди от Торстерна любезности, когда он столкнется с двумя такими красавчиками, как мы. Он же болван, пешка, даром что очень умная. Его отношение к мутантам основано на подавляемом страхе, а не на ревности.
   — Боюсь, это нам помешает. Потому что наша задача — убедить его заглянуть в суть дела.
   — Ты попал в точку, Чарльз. Чертовски трудно будет образумить такого типа — он могуществен, он жесток, он обуреваем тайным страхом… А мы к тому же не вправе ему показать, почему его предпосылки неверны, а опасения беспочвенны.
   — Ты когда-нибудь задумывался, какую прорву возможностей получил бы этот мир, если бы мы могли подкинуть хотя бы… Хотя бы десятую часть…
   — Да, не раз. Но что толку думать об этом? Однажды денебиане наверняка сюда доберутся. Чем меньше они узнают, тем лучше.
   — Они все равно ничего не найдут. У них один шанс из миллиона, не больше, — в своем мнении Чарльз был непоколебим. — Вспомни Ташгар, Люмину или скопление в Волопасе. Денебиане обнюхали множество миров, поработили десятки цивилизаций — и ничего не нашли. Все труды пропали даром. Они бы умом тронулись, если бы узнали, что они сто раз держали в руках то, что ищут, да так и не сумели это распознать. — Он саркастически усмехнулся. — Денебиане гениальны, но сложить два плюс два и получить четыре — не в состоянии.
   — В данных обстоятельствах даже два плюс два сложить непросто, — подчеркнул Рейвен. — Иногда мне жаль денебиан. Окажись я в их шкуре, я бы уже давно дошел до ручки и…
   Он оборвал мысль, когда, достигнув конца коридора, они свернули направо и столкнулись с пятеркой людей, шедшей им навстречу. Прежде чем кто-либо из этой компании успел заподозрить неладное, Рейвен спросил с лучезарной улыбкой:
   — Простите, не подскажете ли, как пройти к мистеру Торстерну?
   Ему ответил статный мужчина, по виду начальник:
   — Первый поворот налево, вторая дверь.
   — Благодарю вас.
   Они посторонились, пропуская Рейвена и Чарльза, и молча проводили их взглядами. На их лицах ничего не отражалось, но заглушить мысли они не могли.
   — ПОСЕТИТЕЛЕЙ К ТОРСТЕРНУ ВСТРЕЧАЮТ И ПРОВОЖАЮТ ОТ САМЫХ ВОРОТ. ПОЧЕМУ ЭТИ ДВОЕ РАЗГУЛИВАЮТ БЕЗ СОПРОВОЖДАЮЩИХ?
   — ЗДЕСЬ ЧТО-ТО НЕ ТАК, — рассудил другой, — ОБЫЧНО ГОСТЕЙ НЕ ОСТАВЛЯЮТ ОДНИХ; ТАКОГО ЕЩЕ НЕ БЫЛО.
   Третий говорил сам себе:
   — МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ. А СОБСТВЕННО, ПОЧЕМУ? ЧТО, У МЕНЯ СВОИХ ХЛОПОТ МАЛО? КУЧА! ДА ЧЕРТ С НИМИ, С ЭТИМИ ДВУМЯ!
   — ВТОРАЯ ДВЕРЬ, ВОТ КАК? — говорил четвертый, ничуть не обеспокоенный и чем-то довольный, — МОЛОДЕЦ, ГАРГАН! ВОТ ПОЧЕМУ ОН НИКОГДА НЕ ПРОИГРЫВАЕТ, А ВСЕГДА ИГРАЕТ НАВЕРНЯКА.
   Тот, кого звали Гарганом, послал свою мысль:
   — ОНИ ЕЩЕ ТОЛЬКО ЗА УГОЛ ЗАВЕРНУЛИ, А Я УЖЕ ПОСЛАЛ БОССУ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ. Я СРАЗУ ПОНЯЛ — ТУТ ЧТО-ТО НЕЧИСТО.
   Рейвен переглянулся с Чарльзом, нашел вторую дверь и остановился перед ней.
   — Я могу выбрать и прочесть любую струйку из потока мыслей, но, бьюсь об заклад, за этой дверью никакого Торстерна нет. — Он кивнул на дверь. — За ней вообще никого нет. Там пусто. Ни души. — Он некоторое время изучал дверь. — Шесть кресел, стол и видеофон. Стены каменные. Дверь открывается и закрывается только дистанционно. Ну и ну!
   — Мышеловка, — констатировал Чарльз. Вокруг его рта собрались озорные складки. Он стал похож на ребенка, собравшегося разбить чье-то стекло. — Знаешь, мне не терпится туда зайти. Очень хочется натянуть им нос.
   — Мне тоже. — Рейвен толкнул дверь, вошел и, развалившись в кресле, взглянул на темный экран. Соседнее кресло просело под тяжестью Чарльза; тот тоже уставился на экран, но мозг его в унисон с мозгом Рейвена тщательно изучал обстановку, пытаясь отсортировать крохи информации из шумов, проникающих сквозь толстые каменные стены.
   — Я ДЕРЖАЛ ДВУХ ТУЗОВ, КОГДА, БУДЬ Я ПРОКЛЯТ… ТИПИЧНАЯ МАРСИАНСКАЯ СМЕСЬ ХОЛОДНОГО ВОЗДУХА И ТЕПЛОГО ПИВА… ВЗЛЕТЕЛ НА ВОЗДУХ, И ВЕСЬ ГОРОД ЗАХОДИЛ ХОДУНОМ. МЫ СРАЗУ К ВЕРТОЛЕТУ, ПОКА ПОЛИЦИЯ НЕ ОЧУХАЛАСЬ… ЗЕМНЫЕ ПАТРУЛИ НОСИЛИСЬ КАК БЕШЕНЫЕ… МАЛО ТОГО ЧТО ЭТОТ ВОНЮЧИЙ ДЕФЕКТИВНЫЙ ЧИТАЕТ МОИ МЫСЛИ, ТАК ОН ЕЩЕ НАСМЕХАЕТСЯ НАДО МНОЙ ПРИ ДАМЕ… ДА, ГИПНОТИЗЕР СТИН. ОН ИМ ПОЗАРЕЗ НУЖЕН, НЕ ЗНАЮ ЗАЧЕМ. ГОВОРЮ ВАМ, ЭТИ ДЕФЕКТИВНЫЕ НЕ ДОЛЖНЫ… ЧТО ТАКОЕ?
   — Сюда идут, — заметил Рейвен, облизав губы.
   — ЭТОТ СТИН, ГОВОРЯТ, ОН… ГДЕ? ДВОЕ В КОМНАТЕ ДЕСЯТЬ? КАК ОНИ ТУДА ПОПАЛИ? ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ПРО СВОЙ МАРС ХОТЬ НА МИНУТУ! НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТИ ПАРНИ МОГУТ… ХОРОШО, ГАРГАН, ПРЕДОСТАВЬТЕ ВСЕ МНЕ… КОГДА ЗАКОНЧИТЕ СВОЮ ЗЕЛЕНУЮ БУТЫЛКУ, МОЖЕТ, ТОГДА… НЫРНУЛ ГОЛОВОЙ ВНИЗ ПРЯМО В ДЖУНГЛИ И ПРОБИЛ ДЫРУ В ДВАДЦАТЬ ФУТОВ ГЛУБИНОЙ.
   Щелк! Дверь дрогнула, сработали реле, и десяток тяжелых запоров вдвинулись в пазы. Экран ожил, и появилась чья-то физиономия.
   — Так, значит, Гарган оказался прав. Что вы тут делаете?
   — Сидим и ждем, — сказал Рейвен. Он вытянул ноги с таким видом, словно находился у себя дома.
   — Вижу. Правда, выбор у вас невелик. — Неприятная ухмылка перекосила лицо на экране, обнажив ряд зубов. — Охранник у ворот клянется, что никого не впускал. Однако вы здесь. Есть только одно объяснение: вы гипнотизеры. Вы обработали его и стерли все следы в его мозгу. — Ухмылка перешла в грубый смешок. — Умники нашлись! Посмотрим, как вы загипнотизируете монитор.
   — Неужто ты считаешь, что быть гипнотизером — преступление? — спросил Рейвен, сразу нащупав больное место этой типичной посредственности.
   — Преступление для гипнотизера использовать свою силу в противозаконных целях, — возразил тот. — А если вы до сих пор не знали, могу напомнить, что врываться в частное владение — тоже преступление.
   Понимая, что пререкаться с болваном — пустая трата времени, Рейвен резко произнес:
   — Я считаю не меньшим преступлением, когда тупоголовая мелкая сошка забавляется как ребенок, в то время как его хозяину грозит веревка. — Его лицо потемнело. — Мы пришли говорить с Торстерном. Лучше позови его, пока тебе не отвесили пинка по заднице.
   — Ах ты, крикливая болотная вошь! — начал было тот, побагровев. — Да я тебя…
   — Что ты его, Винсон? — раздался вдруг из динамика глубокий бархатный голос. — Большая ошибка — терять выдержку. Всегда и везде нужно владеть собой. Всегда, Винсон. С кем это ты разговариваешь?
   Чарльз подтолкнул Рейвена.
   — Похоже, сам всемогущий Торстерн.
   Лицо на экране повернулось в профиль и приобрело подобострастное выражение.
   — Пара дефективных, сэр. Они как-то проникли внутрь. Мы изолировали их в комнате десять.
   — В самом деле? — Голос был холоден и нетороплив. — Для этого были причины?
   — Они сказали, что хотят говорить с вами.
   — Вот как? Но я совершенно не вижу причины удовлетворить их пожелание. Тем более что это создаст прецедент, и отныне мне придется ожидать стука в дверь от любого фокусника, который сумеет просочиться сквозь эти стены. Они что, думают, что я всегда разговариваю со всеми, кто пожелает встретиться со мной?
   — Не знаю, сэр.
   Невидимый собеседник сменил гнев на милость..
   — Ну, хорошо. При условии, что этот случай не послужит примером для повторения, я готов их выслушать. Нельзя исключить ничтожный шанс, что я узнаю что-нибудь полезное. Но им не поздоровится, если окажется, что они просто дурачатся.
   — Да, сэр.
   Прежнее лицо исчезло с экрана, и на его месте возникло другое, крупное, с резкими чертами и квадратной челюстью. Торстерн был старше среднего возраста, с гривой седых волос, под глазами висели мешки, но в облике его все еще сквозила мужская привлекательность. Его характер был выгравирован на этом грубом лице. Характер умного и честолюбивого человека.
   Оценивающие глаза с головы до ног изучили сначала Чарльза, затем прошлись по его товарищу.
   Без малейшего удивления Торстерн выговорил:
   — А! Вас я знаю. Всего минуту назад я получил вашу фотографию. Вас зовут Дэвид Рейвен.

Глава одиннадцатая

   Рейвен пристально посмотрел Торстерну в глаза:
   — Чего ради вам понадобилось мое фото?
   — Мне оно не нужно, — парировал Торстерн, быстро реагирующий на все, что могло дать повод заподозрить его в каком-либо соучастии. — Мне его переслали из полиции, которая на этой планете довольно расторопна. А раз вашу фотографию рассылают всем подряд, значит, полиция заинтересована в вашей персоне.
   — Хотелось бы знать почему? — приняв озадаченный вид, спросил Рейвен.
   Прочистив горло, Торстерн продолжил:
   — Человек в моем положении был бы серьезно озабочен, обнаружив у себя дома того, кого разыскивает полиция. Поэтому, если у вас есть, что сказать, говорите побыстрее, времени у вас в обрез.
   — А потом?
   Торстерн пожал широкими плечами. С таким видом императоры Древнего Рима опускали книзу большой палец, обрекая на смерть раненого гладиатора.
   — А потом вас заберет полиция, я ведь за вас не отвечаю.
   Он сказал это так, что не возникло сомнений в том, почему он ни за что не отвечает. Ясно было, что местная полиция у него в кармане.
   Легкого кивка этого человека было достаточно для ареста, а одного движения ресниц — чтобы кого-то убили выстрелом в спину, якобы при попытке к бегству. Поистине Торстерн обладал огромной властью.: — У вас сильный характер, — откровенно любуясь им, заявил Рейвен. — Жаль, что вы хотите нас отфутболить.
   — Вы дерзите, — произнес Торстерн. — И неспроста. Надеетесь вывести меня из равновесия? Но я не ребенок. Эмоции — это роскошь, которую могут позволить только глупцы.
   — Но вы не отрицаете обвинения.
   — Я не считаю нужным ни подтверждать, ни отрицать сущий вздор.
   Рейвен вздохнул:
   — Что ж, если это ваше кредо, наша задача становится только труднее, но остается столь же важной.
   — Что еще за задача?
   — Убедить вас прекратить необъявленную войну, которую вы ведете против Земли.
   — Великое небо! — Глаза Торстерна расширились в притворном изумлении. — Неужто вы думаете, будто я поверю в то, что Земля пошлет двух бандитов интервьюировать бизнесмена о какой-то выдуманной войне?
   — Война идет, и ведете ее вы при помощи здешних и марсианских марионеток.
   — Доказательства?
   — Их не требуется, — спокойно ответил Рейвен.
   — Почему?
   — Потому что вы знаете, что это правда, даже если предпочитаете считать наоборот. Доказательства необходимы, когда требуется убедить третью сторону. Третьей стороны здесь нет. В курсе дела только вы и мы двое.
   — Как лицо, чей бизнес и финансовые интересы весьма обширны, — заметил Торстерн, поскучнев, — я неизбежно служу мишенью всякого рода слухов и обвинений. Я привык на них не реагировать. Они меня не задевают. Это цена, которую человек платит за свой успех. Завистники и недоброжелатели всегда были и будут, и они недостойны даже презрения. Но должен признать, что голословное и абсолютно бездоказательное обвинение в том, что я исподтишка разжигаю войну, — это самое оскорбительное, что я до сих пор слышал.
   — Это не вымысел, — возразил Рейвен. — К сожалению, это прискорбный факт. И он вас отнюдь не оскорбляет. Напротив, втайне вы этим гордитесь. Вам льстит, что кое-кто оказался достаточно проницательным и распознал в вас Большого Босса. И к тому же вы помираете со смеху потому, что все внимание приковано к этой вашей кукле для дураков, Волленкотту.
   — Волленкотт? — как эхо повторил Торстерн, по-прежнему не меняясь в лице. — Теперь я начинаю понимать. Очевидно, Волленкотт — неподражаемый актер, кумир толпы — наступил кому-то на любимую мозоль. А вы, недолго думая, отправились по ложному следу и пришли сюда.
   — У меня нет привычки идти по ложному следу, — громко сказал Чарльз, шевельнувшись в кресле.
   — Вот как? — Торстерн снова внимательно оглядел его, но увидел лишь только тучного человечка с круглым дружелюбным лицом и тусклыми заплывшими глазками. — Вы оказываете мне честь, приписывая мне главную роль в несуществующей войне.
   — Если это можно назвать честью.
   — Тогда, сэр, вы просто маньяк, и причем опасный! — Торстерн пренебрежительно взмахнул рукой. — На маньяков у меня времени нет. Пожалуй, нам пора распрощаться, и пусть вами займется полиция. — Его лицо посуровело, и ледяным тоном он закончил: — Как примерный гражданин, я пользуюсь полным доверием нашей полиции.
   Презрительно фыркнув, Чарльз парировал:
   — Вы, конечно, имеете в виду тех, кого подкармливаете. Их немало, и я знаю об этом. Они боятся своей планеты — и недаром. — Его лицо внезапно отвердело, и на несколько секунд он перестал казаться толстым и несерьезным. — Но мы их не боимся!
   — Скоро у вас будет случай изменить свое мнение. — Торстерн вновь переключился на Рейвена. — Я отрицаю все ваши бессмысленные обвинения, и довольно об этом! Если Земля вознамерилась подтвердить свои права на Венеру, пусть она делает это официальным образом. Несомненно, Волленкотт — неудобная фигура для Земного Совета. Как они собираются с ним справиться — это их собственное дело, но не мое.
   — Нас не обмануть ложными атаками и прочими отвлекающими маневрами! Если мы уберем Волленкотта, вы только от души посмеетесь и на следующий день замените его другой марионеткой из своей коллекции. Да вдобавок используете его арест в пропагандистских целях.
   — Кто, я?
   — Ну, не я же! Вы! Вы и мизинцем не пошевелите, чтобы спасти Волленкотта! Напротив, вы с самого начала уготовили ему столь важную роль — роль первого мученика Венеры. Но, уверяю вас, Земля придумает кое-что получше, чем снабжать местного божка святыми.
   — Этот божок — я? — усмехнувшись, осведомился Торстерн.
   — Именно, — кивнул Рейвен. — Мы рассуждали логически — нужно добраться до человека, который дергает за веревочки. Поэтому мы пришли прямо к вам. Сейчас нам приходится признать, что вы не прислушиваетесь к доводам разума, и нам ничего другого не остается, как заставить вас подчиниться другими средствами.
   — Ну вот и угрозы начались! — Торстерн усмехнулся, показав крепкие белые зубы. — И, что удивительно, от тех, кто всецело в моей власти. Среди многочисленных ваших иллюзий есть еще одна — вы не понимаете, где находитесь. Тюрьма — это не только каменные стены! Ха!
   — Зря радуетесь, — посоветовал Рейвен. — Время уже вышло.
   — Я даже начинаю сомневаться в ваших врожденных преступных наклонностях, — продолжил Торстерн, проигнорировав последнее замечание. — Мне кажется, вы представляете интерес для психиатра. Вы одержимы навязчивой идеей, что я, Эммануэль Торстерн, преуспевающий венерианский финансист, представляю собой некоего Голиафа, при котором вы должны сыграть роль Давида. — Он посмотрел куда-то вниз и едко закончил: — Да, вижу, что ваше имя в самом деле Дэвид. Возможно, вы ему соответствуете.
   — Не больше, чем вы соответствуете Тору или Эммануэлю.[5]
   Впервые на лице Торстерна отразилось замешательство. Мгновенно отбросив свое пресловутое хладнокровие, Торстерн нахмурился. Но и теперь он сохранял маску величавого достоинства.
   Он пожевал нижнюю губу и проскрежетал:
   — Я ломал людей за гораздо меньшее! Я их сокрушал! — Он ударил кулаком по столу. — Я поступал с ними так, что потом никто не помнил, что эти люди вообще когда-либо существовали!
   — Отлично! Я вижу, вы действительно знаете значимость ваших имен.
   — Да, моего образования на это хватает. — Торстерн поднял кустистую бровь. — Но я всего лишь финансист, а не фанатик. Именно вы спятили, а не я. Я стремлюсь к могуществу, но только в мире вещей. Ваши оскорбления опасны — не для меня, но для вас!
   — Ваши угрозы — пустяки. Дело-то в том, что вы можете сокрушать отдельных людей, но Землю не сокрушите никогда. Прекратите эту войну, пока еще не поздно.
   — Иначе?
   — Иначе Земля решит, что с нее достаточно и нанесет ответный удар. Хотите узнать какой?
   — Я весь внимание.
   — Она устранит ключевые фигуры противника одного за другим. Начиная с вас!
   Торстерн не огорчился. И не рассердился. Тряхнув пышной шевелюрой, он быстро просмотрел какие-то бумаги, затем заговорил бесстрастным тоном:
   — Поскольку совесть моя чиста, я не вижу причин оправдываться. Кроме того, все мы — земляне, мы подчиняемся земным законам, а по ним гражданин считается невиновным до тех пор, пока не предъявлены убедительные доказательства его вины. Такие доказательства представить невозможно, тем более если отсутствуют свидетели, в том числе вы оба.
   — Встречная угроза, — заметил Рейвен.
   — Если угодно. Вы не понимаете, в каком положении оказались.
   — Мы знаем в каком. Вы уверены, что мы в западне.
   — Вы находитесь в комнате с толстыми каменными стенами без окон. Единственная дверь снабжена множеством дистанционно управляемых запоров. Иначе как с моего пульта ее не открыть. Это специальная комната, она предназначена для встреч с паранормальными личностями, которые обладают неведомой мощью и имеют неясные цели. Время от времени такие сюда попадают.
   — Очевидно.
   — Я не настолько прост, чтобы полагаться на одни лишь бронированные ворота. Как выяснилось, их вполне можно преодолеть, ваш пример — тому доказательство. Но отсюда вы можете извлечь для себя полезный урок: кто бы мне ни угрожал, он нападет там и тогда, где и когда захочу я.
   — Не много ли предосторожностей для дома честного финансиста? Вы не находите? — спросил Рейвен.
   — У меня есть самые разные интересы, которые нужно защищать. И я перечислил далеко не все средства, отнюдь. Вы достигли только второй линии обороны. — Он наклонился ближе к экрану и сам